Книги по психологии

Хорни К. Наши внутренние конфликты.

Хорни К. Наши внутренние конфликты. – М.: Апрель-Пресс, Изд-во ЭКСМО-Пресс, 2000. – 560 с.
 
РАЗРЕШЕНИЕ НЕВРОТИЧЕСКИХ КОНФЛИКТОВ (С. 228-255).
Чем яснее мы понимаем, какой безгранич­ный вред невротические конфликты наносят лич­ности, тем более насущной представляется необхо­димость их действительного разрешения. Но, как мы теперь видим, это нельзя сделать ни с помощью уси­лий разума, ни путем ухода, уклонения от них, ни посредством напряжения силы воли. Как же тогда это можно сделать? Существует лишь один путь: конфликты могут быть разрешены только посред­ством изменения тех условий внутри личности, ко­торые привели к их возникновению.
Это радикальный и тяжелый путь. Ввиду труд­ностей, с которыми сопряжено любое внутреннее изменение, вполне понятно, что нам приходится выискивать кратчайшие пути. Возможно, поэтому пациенты, так же как и другие люди, так часто спра­шивают: “Достаточно ли того, чтобы человек уви­дел свой базальный конфликт?” Ответ, конечно, может быть только отрицательный.
Даже когда аналитик, довольно рано распоз­нав в ходе анализа, как именно расколота структу­ра личности пациента, способен помочь ему осоз­нать этот раскол, такое сознание не приносит не­посредственной пользы. Оно может дать определен­ное облегчение в том смысле, что пациент начина­ет видеть вполне осязаемую причину своих затруд­нений, а не просто блуждать в таинственной мгле; но он не может применить его в своей жизни. Зна­ние того, как действуют и мешают одна другой отдельные части его личности, не делает меньшим его внутренний раскол. Он воспринимает эти фак­ты, как воспринимают некое необычное сообще­ние; оно выглядит понятным, но он не может уло­вить, какой внутренний смысл оно для него несет. Скорее всего он бессознательно сведет его на нет множеством мысленных оговорок. Он будет бессоз­нательно упорствовать в том, что аналитик преуве­личивает значение его конфликтов: что с ним все было бы в полном порядке, если бы не внешние обстоятельства; что любовь или успех избавили бы его от его страданий: что он может избежать своих конфликтов, держась в стороне от людей; что хотя в отношении обычных людей может быть и спра­ведливо, что они не могут одновременно служить двум хозяевам, но он с его безграничной силой воли и разума способен на это. Или он может полагать, опять-таки бессознательно, что аналитик — шарла­тан или даже глупец, действующий из лучших по­буждений и излучающий притворную профессиональ­ную бодрость; что ему следовало бы понимать, что пациент погиб окончательно и бесповоротно, — все это означает, что пациент реагирует на предположе­ния аналитика чувством безнадежности.
Поскольку такие мысленные возражения ука­зывают на то, что пациент либо цепляется за собственные попытки решения (для него они намного более реальны, чем сами конфликты), либо окон­чательно отчаялся в возможности выздоровления, все1эти попытки и все их последствия должны быть тщательно проработаны, прежде чем можно с пользой приступить к разрешению базального кон­фликта.
Поиск более легкого пути породил другой вопрос, ставший весьма важным благодаря тому большому значению, которое Фрейд придавал ге­незису: достаточно ли установить связь этих конф­ликтующих стремлений, когда они осознаны, с их источниками и ранними проявлениями в детстве? И вновь ответом будет “нет, недостаточно” — в ос­новном по тем же самым причинам. Даже самые детальные воспоминания о своем детском опыте мало что дают пациенту, но зато позволяют ему более снисходительно, прощающе относиться к себе, что ни в коей мере не делает его нынешние конфликты менее разрушительными.
Исчерпывающее знание влияний окружаю­щей ребенка в раннем детстве среды и тех измене­ний, которые они породили в его личности, хотя и не имеет непосредственной терапевтической цен­ности, тем не менее имеет значение для нашего исследования тех условий, при которых развивают­ся невротические конфликты4. Ведь в конце концов именно изменения в отношении человека к самому себе и к другим и породили первоначально эти кон­фликты. (Как известно, это знание имеет также огромное про­филактическое значение. Если мы знаем, какие факторы окру­жающей среды полезны для развития ребенка, а какие факто­ры задерживают его развитие, открывается путь для предотв­ращения бурного роста неврозов в будущих поколениях). Я описала такое развитие в более ранних публикациях, а также в предыдущих главах этой книги. Говоря кратко, ребенок может оказаться в ситуации, которая угрожает его внутренней свобо­де, непосредственности, чувству защищенности, его уверенности в себе, короче говоря, самой сердце­вине его психологического существования. Он чув­ствует себя изолированным и беспомощным, и, как результат, его первые попытки установить отноше­ния с другими людьми определяются не его дей­ствительными чувствами, а стратегической необхо­димостью. Он не может просто любить или не лю­бить, доверять или не доверять, выражать свои же­лания или протестовать против желаний других, но невольно вынужден изобретать способы, позволяю­щие справляться с людьми и манипулировать ими с минимальным ущербом для себя. Фундаментальные черты, которые развиваются на этом пути, могут быть кратко охарактеризованы как отчуждение от себя и других людей, чувство беспомощности, всепроникающее чувство тревоги и враждебная напряжен­ность в человеческих взаимоотношениях, колеблю­щаяся от общей настороженности до явно выражен­ной ненависти.
До тех пор, пока сохраняются эти условия, невротик просто не может освободиться ни от од­ного из своих конфликтующих стремлений. Наобо­рот, та внутренняя необходимость, из которой они рождаются, становится в процессе невротического развития даже еще более жесткой. Тот факт, что псев­дорешения усилили нарушения в его взаимоотно­шениях с другими людьми и в отношении к самому себе, означает, что реальное решение становится все менее и менее достижимым.
Поэтому целью терапии может быть лишь изменение самих этих условий. Невротику необхо­димо помочь восстановить себя, осознать свои на­стоящие чувства и желания, выработать свою соб­ственную систему ценностей и построить свои от­ношения с другими людьми на основе своих чувств и убеждений. Если бы мы могли достичь этого ка­ким-либо волшебным способом, конфликты рассе­ялись бы сами собой, даже без всякого прикоснове­ния к ним. Но поскольку нет никакого волшебства, мы должны знать, какие шаги нужно предпринять, чтобы вызвать желаемое изменение.
Так как каждый невроз — независимо от того, насколько ярко выражены и на первый взгляд без­личны его симптомы, — представляет собой рас­стройство характера, то задача терапии состоит в анализе всей структуры невротического характера. Следовательно, чем яснее мы сможем определить эту структуру и ее индивидуальные вариации, тем точнее мы сможем очертить необходимую работу. Если мы представляем себе невроз как защитное сооружение, воздвигнутое вокруг базального конф­ликта, то аналитическую работу можно грубо раз­делить на две части. Одну часть составляет детальное исследование всех бессознательных попыток реше­ния, которые предпринимал данный пациент, вме­сте с их влиянием на его личность в целом. Сюда войдет изучение всех внутренних смыслов его до­минирующего отношения, идеализированного об­раза, экстернализации и так далее без учета их спе­цифической связи с лежащими в их основе конф­ликтами. Было бы заблуждением полагать, что нельзя понять эти факторы и работать над ними, прежде чем в центр внимания попадут конфликты, ибо, хотя они и выросли из потребности гармонизировать эти конфликты, они имеют свою собственную жизнь, оказывают собственное влияние и обладают соб­ственной властью.
Другая часть охватывает работу с самими кон­фликтами. Она обычно подразумевает не только под­ведение пациента к осознанию их общих контуров, но и помощь, направленную на то, чтобы он в де­талях увидел, как они действуют, то есть как его несовместимые между собой стремления и вытека­ющие из них отношения в определенных случаях препятствуют друг другу: например, как потребность подчиняться, усиленная инвертированным садиз­мом, мешает человеку победить в игре или достичь превосходства в ходе соревнования в работе, хотя в то же самое время его стремление к торжеству над другими делает эту победу насущно необходимой: или как аскетизм, проистекающий из разнообраз­ных источников, мешает потребности в симпатии, любви, привязанности и потаканию своим желани­ям. Нам пришлось бы также показать ему, как он мечется между этими крайностями: например, как он после чрезмерной строгости к себе впадает в чрез­мерную снисходительность; или какие экстернализированные требования к себе, возможно, усилен­ные его садистскими стремлениями, сталкиваются с его потребностью быть всеведущим и всепрощаю­щим, и, как следствие этого, он колеблется между осуждением и прощением всего, что делает другой человек; или как он то необоснованно приписывает себе все права, то чувствует, что у него вообще нет никаких прав.
Эта часть аналитической работы обычно включает в себя, кроме того, интерпретацию всех невероятных сочетаний и компромиссов, которых пытается достичь пациент, таких, как попытка со­единить эгоцентризм с великодушием, соперниче­ство с любовью и привязанностью, деспотизм с жертвенностью. Она будет включать в себя помощь пациенту в понимании того, как именно его идеа­лизированный образ, экстернализация и прочее слу­жили затушевыванию его конфликтов, их маскиров­ке и смягчению их разрушительной силы. Короче, она подводит пациента к полному и глубокому по­ниманию своих конфликтов, их влияния на его лич­ность в целом и их связи с частными специфичес­кими симптомами. В общем пациент оказывает раз­ные виды сопротивления в каждом из этих разделов аналитической работы. Когда анализируются его попытки решения, он склонен защищать то субъек­тивно ценное для него, что дают ему сложившиеся отношения и наклонности, и борется таким обра­зом против любого осознания их действительной природы. Во время анализа своих конфликтов он прежде всего заинтересован доказать, что его кон­фликты вовсе не являются конфликтами, и поэто­му затемняет и преуменьшает то, что его отдельные стремления в действительности несовместимы.
Что касается той последовательности, в кото­рой должны прорабатываться эти проблемы, то первостепенное значение имеет и, вероятно, всегда бу­дет иметь совет Фрейда. Применяя к анализу прин­ципы, действительные для медицинской терапии, он подчеркивал значение двух положений при лю­бом подходе к проблемам пациента: интерпретация должна приносить пользу и не должна приносить вред. Другими словами, перед аналитиком должны мысленно стоять два вопроса: может ли пациент в данный момент вынести данное осознание, и на­сколько вероятно, что интерпретация будет иметь для него смысл, то есть направит его мышление в конструктивное русло? При этом нам до сих пор не хватает четких и точных критериев для определения того, что именно может вынести пациент и что спо­собно стимулировать конструктивное осознание. Структурные отличия у пациентов слишком велики и поэтому не допускают каких-либо догматических предписаний в отношении выбора момента време­ни для интерпретаций, но мы можем руководство­ваться тем принципом, что определенные пробле­мы не могут прорабатываться с пользой и без не­оправданного риска до тех пор, пока в отношениях пациента не произошли соответствующие измене­ния. На этой основе мы можем выделить несколько постоянно применяемых приемов.
Бесполезно сталкивать пациента лицом к лицу с каким-либо значительным конфликтом до тех пор, пока он склонен следовать за теми фантомами, ко­торые для него означают спасение. Вначале он дол­жен увидеть, что эти поиски тщетны и мешают его жизни. Говоря сжато, попытки решения конфлик­тов следует анализировать прежде, чем сами конф­ликты. Я не имею здесь в виду, что следует всячески избегать любого упоминания о конфликтах. То, на­сколько осторожным должен быть подход, зависит от хрупкости невротической структуры в целом. Не­которые пациенты могут впадать в панику, если им преждевременно указывают на их конфликты. Для других это не будет иметь значения и проскользнет мимо, не оставив ни малейшего впечатления. Но логически нельзя ожидать от пациента какого-либо существенного интереса к своим конфликтам до тех пор, пока он цепко держится за присущие ему спо­собы их решения и бессознательно рассчитывает на то, что “и так сойдет”.
Другой темой, обсуждение которой следует начинать очень осторожно, служит идеализирован­ный образ. Разговор о тех условиях, при которых определенные аспекты этой темы могут прорабаты­ваться на сравнительно ранней стадии, увел бы нас здесь слишком далеко в сторону. Однако нужна ос­торожность, поскольку идеализированный образ часто является единственной частью личности па­циента, которая для него реальна. Более того, он может быть единственным элементом, дающим ему своего рода самоуважение и не позволяющим ему проникнуться презрением к себе. Пациент должен набраться достаточных сил, прежде чем сможет вы­нести какой-либо “подрыв” этого образа.
Работа над садистскими наклонностями на ранней стадии анализа явно непродуктивна. Причи­на этого частично заключается в том громадном контрасте, который являют собой эти наклонности и идеализированный образ. Даже на более поздней стадии анализа их осознание часто наполняет паци­ента ужасом и отвращением. Но имеется и более конкретная причина, чтобы откладывать эту часть анализа до тех пор, пока безнадежность пациента несколько не снизится и он не станет шире смот­реть на вещи: очевидно, что; он не может быть заин­тересован в преодолении своих садистских наклон­ностей до тех пор, пока, бессознательно убежден в том, что единственное, что ему остается, это вести заместительную жизнь.
Тем же самым можно руководствоваться и относительно выбора момента времени для интерпретаций: он зависит от конкретной структуры ха­рактера. Например, с пациентом, у которого доми­нируют агрессивные наклонности и который пре­зирает чувства как слабость, приветствуя все, что дает видимость силы, вначале следует тщательно проработать данное отношение, включая все его внутренние смыслы. Было бы ошибочным отдавать предпочтение какому-либо аспекту его потребнос­ти в человеческой близости, независимо от того, насколько очевидна эта потребность для аналитика. На любой шаг такого рода пациент ответил бы не­годованием, как на угрозу своей безопасности. Он почувствовал бы, что должен быть настороже про­тив желания аналитика сделать его “добреньким”, то есть ханжески благочестивым. Лишь когда он ста­нет намного сильнее, он будет в состоянии вынес­ти осознание своих тенденций к уступчивости и са­моуничижению. С таким пациентом нужно также в течение некоторого времени избегать проблемы без­надежности, так как он будет склонен сопротив­ляться признанию у себя подобных чувств. Безна­дежность была бы им воспринята как достойная презрения жалость к себе и означала бы позорное признание своего поражения. И наоборот, если до­минируют наклонности уступчивого типа, вначале должны тщательно прорабатываться все факторы, вовлеченные в “движение к людям”, прежде чем можно будет обсуждать какие-либо склонности к доминированию или мести. И опять, если пациент представляет себя великим гением или потрясаю­щим любовником, было бы полнейшей потерей вре­мени обращаться к его страху презрения или отвержения со стороны окружения, а еще более бесплод­ной была бы проработка его презрения к себе.
Иногда содержание, которое может прора­батываться в начале анализа, очень ограничено. Так бывает особенно тогда, когда высокая степень эк-стернализации сочетается с ригидной самоидеализацией, — позиция, не допускающая и мысли о ка­ких-либо недостатках. Если определенные призна­ки указывают аналитику на такое состояние, он сбережет много времени, избегая любых интерпре­таций, даже отдаленно предполагающих, что источ­ник затруднений пациента лежит внутри его самого. Однако в этот период реально затронуть некоторые частные аспекты его идеализированного образа, та­кие, как чрезмерная требовательность, которую па­циент предъявляет к себе.
Знакомство с движущими силами структуры невротического характера также помогает аналити­ку быстрее и точнее улавливать, что именно паци­ент хочет выразить своими ассоциациями и, следо­вательно, на чем следует остановиться в данный момент. Он сможет мысленно увидеть и предсказать по незначительным на вид указаниям определен­ную сторону личности пациента целиком и поэтому сможет направлять его внимание на те элементы, которые надо уловить. Его позиция будет подобна позиции врача по внутренним болезням, который, узнав о том, что пациент кашляет, потеет по ночам и под вечер испытывает упадок сил, рассматривает возможность легочного туберкулеза и в соответствии с этим строит свое обследование.
Если, например, пациент как бы извиняется манерой своего поведения, готов восхищаться ана­литиком и обнаруживает в своих ассоциациях само­уничижительные наклонности, аналитик мысленно представит себе все факторы, характерные для “дви­жения к людям”. Он исследует возможность того, что это доминирующее отношение пациента; и если он обнаружит и другие свидетельства в пользу этого, то будет работать над этим отношением со всех возмож­ных сторон. Сходным образом, если пациент неоднок­ратно говорит о переживаниях, в которых он чув­ствует себя униженным, и показывает признаки того, что смотрит на анализ в этом свете, аналитик будет знать, что ему придется прорабатывать у пациента страх унижения. И он выберет для интерпретации тот источник страха, который в данное время наиболее доступен. Возможно, он сможет, например, связать его с потребностью пациента в подтверждении свое­го идеализированного образа при том условии, что части этого образа уже были осознаны. И опять, если в аналитической ситуации пациент проявляет инер­цию и говорит о чувстве обреченности, аналитику придется прорабатывать его безнадежность в той сте­пени, в какой это возможно в данный момент. Если бы это произошло в самом начале анализа, он смог бы только указать на ее смысл, а именно, что паци­ент сдался, признал свое поражение. Затем он попы­тается довести до него мысль о том, что его безна­дежность исходит не из действительно безнадежной ситуации, а составляет проблему, которую следует понять и в конечном счете решить. Если безнадеж­ность проявляется в более поздний период, анали­тик, вероятно, сможет установить ее более специфи­ческую связь с его отчаянием найти выход из своих конфликтов или когда-либо достичь соответствия своему идеализированному образу.
Предлагаемые меры тем не менее оставляют достаточно места для интуиции аналитика и для его чуткости к тому, что происходит у пациента внутри. Они остаются ценнейшими, даже незаменимыми инструментами анализа, которые аналитик должен стремиться развить в максимальной степени. Но сам факт использования интуиции не означает, что этот метод принадлежит исключительно области “искус­ства” или что это метод, где достаточно примене­ния здравого смысла. Знание структуры невротичес­кого характера делает выводы, основанные на этом знании, строго научными и позволяет аналитику проводить анализ точно и ответственно.
Тем не менее из-за бесконечных индивиду­альных вариаций в структуре аналитик может иногда продвигаться лишь путем проб и ошибок. Когда я говорю об ошибках, я не имею в виду таких гру­бых ошибок, как приписывание пациенту мотивов, которые ему чужды, или неудача в попытке устано­вить присущие ему невротические стремления. Я имею здесь в виду весьма распространенную ошиб­ку предлагать интерпретации, принять которые па­циент еще не готов. В то время как грубых ошибок можно избежать, ошибка преждевременного выс­казывания интерпретаций является и всегда будет неизбежной. Мы можем, однако, достичь более бы­строго осознания таких ошибок, если будем крайне внимательно относиться к тому, как пациент реа­гирует на интерпретацию, и соответственно учиты­вать это. Мне представляется, что чрезмерно боль­шое значение придавалось факту “сопротивления” пациента: принятию или отвержению им интерпре­тации — и слишком малое тому, что именно озна­чает его реакция. Об этом можно сожалеть, потому что конкретный характер реакции во всех ее деталях показывает, что именно необходимо тщательно про­работать, прежде чем пациент будет в состоянии приступить к решению проблемы, выделенной ана­литиком.
Следующий случай может послужить в каче­стве иллюстрации. Пациент осознал, что в своих личных взаимоотношениях он проявлял идущее из глубины раздражение в ответ на любое требование, высказанное ему партнером. Даже наиболее закон­ные просьбы воспринимались им как принуждение, а самая обоснованная критика — как оскорбления. В то же самое время он считал себя вправе требовать исключительной преданности и вполне открыто критиковал сам. Другими словами, он осознал, что завладел всеми привилегиями и в то же время пол­ностью отказал в них партнеру. Для него стало ясно, что это отношение вредило его дружеским связям так же, как и его браку, если не разрушало их. Вплоть до этого момента он был весьма активен и продук­тивен в своей аналитической работе. Но спустя се­анс после того, как он осознал последствия своего отношения, его охватило молчание; пациент был несколько подавлен и встревожен. Те немногие ас­социации, которые все же имели место, указывали на сильную тенденцию к избеганию, уходу, кото­рая составляла разительный контраст его сильному стремлению наладить хорошие взаимоотношения с женщиной, которое он обнаруживал в предшеству­ющие часы анализа. Импульс к уходу был выраже­нием того, насколько непереносимой для него была перспектива взаимности: он признавал идею равен­ства прав в теории, но на практике отвергал ее. В то время как его депрессия была реакцией на то, что он обнаружил себя перед неразрешимой дилеммой, тенденция к уходу означала, что он пытался найти решение. Когда он осознал тщетность такого рода попытки ухода или избегания и увидел, что нет ино­го выхода, кроме как изменить свое отношение, его стал интересовать вопрос, почему равенство было для него столь неприемлемо. Те ассоциации, кото­рые возникли сразу же вслед за этим, указывали, что эмоционально он видел только одну альтерна­тиву: либо иметь все права, либо не иметь прав во­обще. Он выразил опасение, что если бы он усту­пил какие-либо права, он никогда бы не смог де­лать то, что захочет, и ему неизменно пришлось бы уступать желаниям других людей. Это, в свою оче­редь, открыло целую область его уступчивых и са­моуничижительных наклонностей, которые, хотя и затрагивались до этого, никогда не представали в их подлинной глубине и значении. По различным причинам его уступчивость и зависимость были столь велики, что ему пришлось выстроить искусствен­ную защиту в форме присвоения всех прав исклю­чительно себе. Отказаться от защиты в тот момент. когда его уступчивость все еще имела вескую внутреннюю необходимость, значило бы покончить с собой как с человеком. Потребовалось тщательно проработать его наклонность к уступчивости, преж­де чем он смог начать рассматривать саму возмож­ность изменения своего деспотизма.
Из всего того, что говорилось на протяжении этой книги, станет ясно, что никогда нельзя исчер­пать эту проблему в рамках какого-либо одного под­хода; необходимо снова и снова возвращаться к ней и рассматривать ее с разных сторон. Это необходимо потому, что любой отдельный тип отношений про­истекает из множества источников и в ходе невроти­ческого развития приобретает новые функции. На­пример, отношение задабривания и готовность “при­мириться” со слишком многим первоначально пред­ставляют собой неотъемлемую часть невротической потребности в любви и привязанности и должны прорабатываться в процессе работы с этой потреб­ностью. Их исследование должно возобновиться при рассмотрении проблемы идеализированного образа. В этом свете попытки задабривать, умиротворять дру­гих людей будут восприниматься как выражение пред­ставления пациента о том, что он святой. Присут­ствующая в нем также потребность избегать трений будет понята в ходе обсуждения отстраненности па­циента. И опять, навязчивая природа этого отноше­ния станет яснее, когда в поле зрения попадут страх пациента перед другими людьми и его потребность в бегстве от своих садистских импульсов ударяться в другую крайность. В иных случаях чувствительность пациента к принуждению может восприниматься вначале как защитное отношение, проистекающее из его отстраненности, затем как проекция его стрем­ления к власти, а позднее, возможно, и как выраже­ние экстернализации, внутреннего принуждения или других наклонностей.
Любое невротическое отношение или конф­ликт, которые, проявляясь, принимают в ходе анализа определенную форму, должны быть поняты в их связи с личностью в целом. Это то, что называет­ся тщательной проработкой. Она включает в себя следующие шаги: подведение к осознанию пациен­том всех явных и скрытых проявлений данной на­клонности или конфликта, помощь ему в осозна­нии ее навязчивой природы и предоставление ему возможности оценить как ее субъективную ценность для него, так и ее неблагоприятные последствия.
Пациент, обнаружив невротическую черту, склонен избегать ее исследования, немедленно под­меняя его вопросом: “Как она возникла?” Осознает ли он это или нет, но он надеется решить данную проблему, обратившись к истории ее происхожде­ния. Аналитик должен удерживать его от такого бег­ства в прошлое и побуждать его вначале исследо­вать, в чем она состоит, другими словами, позна­комиться с этой особенностью самой по себе. Он должен узнать специфические формы ее проявле­ния, способы, которые он использует, чтобы ее спрятать, и его собственные отношения к ней. Если, например, стало ясно, что пациент боится быть ус­тупчивым, он должен понять, до какой степени он испытывает негодование, боязнь и презрение к лю­бой форме собственного самоуничижения. Он дол­жен осознать те препятствия, которые он бессозна­тельно воздвиг с целью устранения из своей жизни любой возможности уступчивого поведения и все­го, что связано с наклонностями к уступчивости. Тогда он станет понимать, что все эти явно различ­ные отношения служат одной цели; поймет, как он омертвил свою чуткость к другим до того, что пере­стал понимать их чувства, желания или реакции; как это сделало его крайне невнимательным к дру­гим; как он задушил всякое чувство любви к лю­дям, так же как и всякое желание нравиться им; как он пренебрежительно относится к нежным чув­ствам и добродетели в других людях; как он склонен автоматически отказывать в просьбах; как в лич­ных взаимоотношениях он считает, что имеет право быть угрюмым, критичным и требовательным, но отрицает за своим партнером какое-либо право на это. Или если в центр рассмотрения попадает свой­ственное пациенту чувство всемогущества, недоста­точно, чтобы он осознал само наличие этого чув­ства. Он должен ясно увидеть, как с утра до ночи он ставит перед собой невыполнимые задачи; как, на­пример, он думает, что должен суметь написать бле­стящую статью на сложную тему невероятно быст­ро; как он ожидает, что будет непринужденным и блистательным, несмотря на то, что совершенно выдохся; как в анализе он ожидает разрешения про­блемы уже в тот самый момент, как ее увидел.
Далее, пациент должен осознать, что его тя­нет действовать в соответствии с данной наклон­ностью, независимо от его собственного желания или высших интересов, а часто и вопреки им. Он должен осознать, что такого рода навязчивость на­клонностей обычно не обладает избирательностью и никак не соотносится с фактическими условия­ми. Он должен видеть, например, что его придир­чивость направлена в равной мере как на друзей, так и на врагов; что он бранит партнера независи­мо от того, как ведет себя последний: если парт­нер дружелюбен, он подозревает, что тот чувству­ет себя в чем-то виноватым; если он отстаивает свои права, он деспотичен; если он уступает, он — “сла­бак”; если ему нравится проводить с ним время, он слишком легко доступен; если он отказывает в чем-то, он жаден и так далее. Или, если обсужда­ется отношение, связанное с неуверенностью и сомнениями пациента в том, что он нужен или желанен другим, он должен осознать, что это от­ношение сохраняется, несмотря на все свидетель­ства обратного. Понимание навязчивой природы наклонности включает в себя также осознание реакций на ее фрустрацию. Если, например, возник­шая наклонность связана с потребностью пациен­та в любви и привязанности, он увидит, что при любом признаке отвержения или уменьшения дру­жеского расположения он теряется и пугается, даже если этот признак совсем пустяковый или данный человек крайне мало для него значит.
В то время как первый из этих шагов показы­вает пациенту глубину его данной конкретной про­блемы, второй создает в его сознании картину сил, стоящих за этой проблемой. Оба шага вызывают за­интересованность в дальнейшем исследовании.
Когда дело дойдет до исследования субъек­тивной ценности данной наклонности, сам паци­ент будет часто добровольно, с огромной готовнос­тью предлагать информацию. Он может подчерки­вать, что его попытки восставать и открыто не по­виноваться власти и всему, напоминающему при­нуждение, были необходимы и в действительности спасительны для его жизни, потому что в против­ном случае он был бы задавлен деспотичным роди­телем; что представления о собственном превосход­стве помогали и до сих пор помогают ему поддер­живать жизнь перед лицом потери уважения к себе; что его отстраненность или отношение ко многому по типу “меня не касается” защищает его от боли и оскорбления. Правда, ассоциации такого рода про­никнуты духом самозащиты, но они также прояс­няют некоторые существенные моменты. Они что-то говорят нам о причинах появления в первую оче­редь данного отношения, тем самым показывая нам его ценность в истории развития пациента и давая нам возможность лучше понять само развитие. Но, кроме того, они намечают путь к пониманию тех функций данной наклонности, которые она несет в настоящее время. С точки зрения терапии, эти фун­кции представляют первостепенный интерес. Ни одна невротическая наклонность и ни один конфликт не являются просто следом прошлого, как бы привыч­кой, которая, однажды возникнув, продолжает су­ществовать. Мы можем быть уверены, что внутри существующей структуры характера в ней есть на­сущная необходимость. Одно только знание причин, по которым первоначально развилась данная невро­тическая особенность, может иметь не более чем второстепенное значение, так как мы должны из­менить силы, которые действуют в настоящем.
По большей части субъективная ценность всякой невротической позиции заключается в том, что она уравновешивает некоторую другую невро­тическую тенденцию. Поэтому детальное понимание этой ценности укажет, как поступать в каждом част­ном случае. Если, например, мы знаем, что паци­ент не может отказаться от чувства собственного всемогущества, потому что оно дает ему возмож­ность ошибочно принимать свои потенциальные возможности за реальные, свои грандиозные про­екты за действительные свершения, мы будем знать, что должны исследовать, в какой степени он живет в воображаемом мире. И если он позволит нам уви­деть, что живет так для того, чтобы гарантировать себя от неудачи, наше внимание будет направлено на факторы, которые заставляют его не только пред­чувствовать неудачи, но и находиться в постоянном страхе перед ними.
Наиболее важный терапевтический шаг со­стоит в том, чтобы подвести пациента к возможно­сти увидеть оборотную сторону “медали”: отнимаю­щие у него силы и способности невротические стрем­ления и конфликты. К этому моменту часть этой работы уже будет выполнена в ходе предыдущих шагов; но существенно важно, чтобы эта картина была полной во всех своих деталях. Лишь тогда па­циент действительно ощутит потребность измене­ния. Ввиду того, что каждый невротик стремится сохранить status quo, требуется достаточно сильная побудительная причина для того, чтобы перевесить препятствующие выздоровлению силы. Однако та­кая побудительная сила может исходить только из его желания достичь внутренней свободы, счастья и развития и из осознания того, что любая невро­тическая проблема стоит как препятствие на пути такого осуществления. Так, если он склонен к уни­жающей критике, он должен видеть, как она ос­лабляет его уважение к себе и лишает его надежды; как она заставляет его ощущать себя ненужным, принуждает его страдать от плохого обращения, что, в свою очередь, делает его мстительным; как она парализует его желание и способность работать; как, чтобы не скатиться в пучину презрения к себе, он вынужден прибегать к таким формам защиты, как самовозвеличивание, отдаление от самого себя и ощущение собственной нереальности, закрепляя таким образом свой невроз навечно.
Сходным образом, когда в ходе аналитичес­кого процесса становится виден данный конфликт, необходимо побудить пациента осознать влияние этого конфликта на его жизнь. В случае конфликта между самоуничижительными наклонностями и потребностью в триумфе должны быть проработаны и поняты все сковывающие внутренние запреты, неотъемлемо присутствующие в инвертированном садизме. Пациент должен видеть, как на каждое са­моуничижительное побуждение он реагирует пре­зрением к себе и яростью на того человека, перед которым раболепствует; и как, с другой стороны, на каждую попытку торжества и триумфа над кем-то он реагирует чувством ужаса на себя самого и страхом возмездия.
Иногда случается так, что, даже осознав весь спектр неблагоприятных последствий, пациент не обнаруживает заинтересованности в преодолении данного невротического отношения. Вместо этого проблема как бы постепенно исчезает из поля зрения. Почти незаметным образом он отодвигает ее в сторону, ничего не достигая при этом. Ввиду того, что перед ним открылся весь тот вред, который он наносит себе, отсутствие у него какого-либо откли­ка поразительно. Тем не менее, если аналитик не слишком проницателен в опознании такого рода реакций, отсутствие интереса со стороны пациента может остаться незамеченным. Пациент поднимает новую тему, аналитик следует за ним, пока они снова не заходят в аналогичный тупик. Лишь много позднее аналитик начнет осознавать, что те изме­нения, которые произошли в пациенте, несораз­мерны объему выполненной работы.
Если аналитик знает, что иногда может иметь место реакция такого рода, он спросит себя, дей­ствие каких внутренних факторов пациента мешает ему принять необходимость изменения данного от­ношения, влекущего вереницу вредных последствий. Обычно имеется несколько таких факторов, и их можно прорабатывать лишь шаг за шагом. Пациент все еще может быть слишком парализован своей безнадежностью, чтобы рассматривать возможность изменения. Его стремление одержать верх и испы­тать торжество над аналитиком, сорвать его наме­рения, оставить его в дураках может быть сильнее его собственных интересов. Его тенденция к экстернализации все еще может быть так велика, что, не­смотря на осознание им последствий, он не может применить к себе это осознание. Его потребность чувствовать себя всемогущественным все еще мо­жет быть столь сильной, что, даже видя ее неизбеж­ные последствия, он мысленно допускает, что мо­жет обойти их. Его идеализированный образ, воз­можно, все еще настолько ригиден, что не позво­ляет ему признаться себе в наличии каких-либо не­вротических отношений или конфликтов. Тогда он будет просто испытывать к себе ярость и чувство­вать, что ему нужно суметь справиться с данной проблемой просто потому, что он о ней знает. Важ­но осознавать эти возможности, потому что если пропустить те факторы, которые душат стремление пациента к изменению, анализ легко может выро­диться в то, что Хьюстон Петерсон называет “mania psychologica”, — в психологию ради нее самой. Под­вести пациента к тому, чтобы он допускал для себя такую возможность, значит добиться явного выиг­рыша. Ибо, хотя в самом конфликте ничто не пре­терпело изменения, пациент ощутит глубокое чув­ство облегчения и начнет показывать признаки же­лания распутать ту сеть, в которую он оказался пой­ман. Если такое благоприятное для работы условие будет создано, вскоре начнут происходить измене­ния.
Нет надобности говорить, что вышеприведен­ное описание не претендует на роль трактата по аналитической технике. Я не пыталась в полной мере охватить ни действующие на протяжении этого про­цесса отягчающие факторы, ни факторы, способ­ствующие излечению. Я не обсуждала, например, никаких затруднений или выгод, возникающих в связи с тем, что все свои средства защиты и оскор­бления пациент привносит во взаимоотношения с аналитиком, хотя этот элемент и имеет огромное значение. Описанные мною шаги всего лишь отме­чают существенно важные процессы, через кото­рые следует проходить всякий раз, когда становит­ся зримой та или иная новая наклонность или кон­фликт. Часто бывает невозможно соблюдать назван­ный порядок, так как проблема может быть недо­ступна пациенту даже тогда, когда она попала в центр внимания. Как мы видели на примере, касав­шемся самонадеянного присваивания прав, одна проблема может просто высветить другую, которая и подлежит анализу первой. А так как в конечном счете бывает пройден каждый шаг, порядок имеет второстепенное значение.
Специфические симптоматические измене­ния, которые происходят в результате аналитичес­кой работы, естественно, варьируют в зависимости от прорабатываемой темы. Может утихать состояние паники, когда пациент осознает свою бессильную ярость и ее подоплеку, до этого не осознававшиеся. Может усиливаться депрессия перед лицом дилем­мы, в тиски которой он зажат. Но каждый успешно проведенный фрагмент анализа вызывает также и определенные общие изменения в отношении па­циента к другим людям и к самому себе, измене­ния, которые происходят независимо от той част­ной проблемы, которая прорабатывалась в данный момент. Если бы мы должны были взяться за такие совершенно несхожие между собой проблемы, как чрезмерная поглощенность сексом, вера в то, что реальность будет соответствовать логике желаний, и сверхчувствительность к принуждению, мы бы обнаружили, что влияние анализа на личность во многом одинаково. Независимо от анализируемых трудностей, снизятся враждебность, беспомощ­ность, страх и отчуждение от себя и других. Давайте рассмотрим, например, как в каждом из этих слу­чаев ослабляется отчуждение от собственного “я”. Человек, чрезмерно поглощенный сексом, чувствует себя полным жизни лишь в сексуальных пережива­ниях и фантазиях; его триумфальные победы и по­ражения ограничены сексуальной сферой; един­ственным важным качеством, которое он ценит в себе, является его сексуальная привлекательность. Лишь когда он поймет это, он может начать инте­ресоваться другими аспектами жизни и, следова­тельно, восстанавливать себя. Человек, для которо­го реальность ограничена воображаемыми проекта­ми и планами, потерял представление о себе как о несущем определенные функции человеке. Он не видит ни присущих ему ограничений, ни действи­тельно ценных качеств. В ходе аналитической работы он прекращает ошибочно принимать свои по­тенциальные возможности за свершения; он спосо­бен не только прямо посмотреть на себя, но и ощу­тить себя таким, каков он в действительности. Че­ловек, сверхчувствительный к принуждению, пере­стает замечать собственные желания и мнения и воспринимает все так, словно не он, а другие люди властвуют над ним, диктуют и навязывают ему. Когда такое состояние подвергается анализу, он начинает осознавать, чего он в действительности хочет, и, следовательно, обретает способность стремиться к собственным целям.
В каждом случае анализа вытесненная враж­дебность, независимо от ее характера и источника, выступает на первый план, делая пациента на вре­мя более раздражительным. Но всякий раз, когда пациент освобождается от того или иного невроти­ческого отношения, иррациональная враждебность уменьшается. Пациент станет менее враждебным, когда вместо экстернализации он увидит собствен­ную роль в своих трудностях и когда он станет ме­нее уязвимым, менее зависимым, менее требова­тельным, не столь полным страха и так далее.
Враждебность уменьшается главным образом посредством ослабления беспомощности. Чем силь­нее становится человек, тем менее он ощущает уг­розу со стороны других. Прилив силы происходит из различных источников. Его центр тяжести, который был смещен на других людей, возвращается к нему самому; он чувствует себя более активным и начи­нает устанавливать собственную систему ценностей. Постепенно ему станет доступно все больше энер­гии, так как высвобождается энергия, которая ухо­дила на вытеснение части самого себя; он стано­вится менее скованным внутренними запретами, страхами, презрением к себе и безнадежностью. Вместо того чтобы слепо уступать, бороться или давать выходы садистским импульсам, он может уступать на рациональной основе и поэтому стано­вится тверже.
Наконец, хотя тревожность из-за того, что отвергнуты привычные механизмы защиты, времен­но возрастает, каждый шаг, предпринятый с тол­ком, обязательно ее уменьшает, потому что паци­ент теперь меньше боится как других людей, так и себя самого.
Общим результатом этих изменений являет­ся улучшение отношения пациента к другим людям и к самому себе. Он становится менее изолирован­ным; в той степени, в какой он становится более сильным и менее враждебным, другие люди посте­пенно перестают быть угрозой, с которой нужно бороться, которой нужно манипулировать или ко­торой следует избегать. Он может позволить себе испытывать к ним дружественные чувства. Его от­ношение к самому себе улучшается по мере того, как уменьшается экстернализация и исчезает пре­зрение к себе.
Если мы исследуем изменения, происходя­щие в ходе анализа, мы увидим, что они касаются тех самых условий, которые создали исходные кон­фликты. В то время как в ходе невротического раз­вития все напряжения обостряются, терапия идет обратным путем. Те отношения, которые возникли в силу необходимости справиться с окружающим миром вопреки беспомощности, страху, враждеб­ности и изоляции, становятся все более и более бессмысленными, и, следовательно, постепенно появляется возможность обходиться без них. Зачем, в самом деле, нужно держаться в тени или жертво­вать собой ради людей, которых он ненавидит и которые наступают на него, если у него есть воз­можность сражаться с ними на равных? Зачем нуж­на ненасытная жажда власти и признания, если он ощущает в себе уверенность и может жить и бо­роться с другими без постоянного страха, что он потерпит поражение? Зачем нужно с тревогой из­бегать других людей, если он способен любить и не боится борьбы? Такая работа требует времени; чем сильнее человек запутан и чем более он отгоро­жен, тем большее время требуется. Вполне понят­но, что для краткой аналитической терапии необ­ходимо желание. Нам хотелось бы видеть больше людей, извлекающих пользу из всего того, что мо­жет предложить анализ, и мы осознаем, что даже небольшая помощь лучше никакой. Действительно, неврозы сильно различаются по своей тяжести, и в случае легких неврозов помощь можно оказать в сравнительно короткое время. Хотя некоторые экс­перименты в области относительно краткосрочной терапии представляются многообещающими, к со­жалению, многие из них основаны на логике же­лания и проводятся с игнорированием тех мощных сил, которые действуют в неврозе. Думаю, что в случаях тяжелых неврозов аналитическая процеду­ра может быть сокращена только посредством та­кого совершенствования нашею понимания струк­туры невротического характера, благодаря которо­му на нащупывание интерпретаций будет теряться меньшее время.
К счастью, анализ — не единственный спо­соб разрешения внутренних конфликтов. Сама жизнь продолжает оставаться весьма эффективным тера­певтом. На любого человека опыт разного рода мо­жет оказать достаточно сильное влияние, чтобы вызвать личностные изменения. Это может быть вдохновляющий пример подлинно благополучно­го человека; это может быть обычная трагедия, которая, приводя невротика в тесное соприкосно­вение с другими людьми, вырывает его из его эго­центрической изоляции; это может быть связь с людьми, столь близкими по духу, что манипули­рование ими или избегание их не представляется необходимым. В других случаях последствия невротического поведения могут быть настолько силь­ными или могут настолько часто повторяться, что запечатлеваются в сознании невротика и ослабля­ют его страхи и ригидность.
Однако та терапия, которую проводит сама жизнь, находится вне нашей власти. Ни трудности, ни дружеские связи, ни религиозные переживания нельзя построить так, чтобы они отвечали потреб­ностям данного конкретного человека. В качестве терапевта жизнь безжалостна: обстоятельства, по­лезные для одного невротика, могут полностью со­крушить другого. И, как мы видели, способность невротика осознавать последствия своего невроти­ческого поведения и учиться на них весьма ограни­чена. Скорее можно было бы сказать, что анализ можно спокойно завершать тогда, когда пациент приобрел саму эту возможность учиться на собствен­ном опыте, то есть если он может исследовать свою долю ответственности за возникающие трудности, понять ее и использовать это понимание в своей жизни.
Знание той роли, которую конфликты игра­ют в неврозе, и понимание того, что они могут быть разрешены, делает необходимым заново определить цели аналитической терапии. Хотя многие невроти­ческие расстройства принадлежат к сфере медици­ны, невозможно определять эти цели в медицинс­ких терминах. Поскольку даже психосоматические заболевания, по сути, являются конечным выраже­нием внутриличностных конфликтов, цели терапии должны быть определены в терминах личности.
Рассматриваемые таким образом, они охва­тывают множество задач. Пациент должен приобре­сти способность принимать на себя ответственность в том смысле, что должен ощущать себя в жизни активной, ответственной за свои поступки личнос­тью, способной принимать решения и иметь дело с их последствиями. С этим приходит ответственность перед другими людьми, готовность нести обязанно­сти, значение которых он признает, относятся ли они к его детям, родителям, друзьям, подчинен­ным, коллегам, обществу или стране.
Тесно связана с ней и задача достижения внутренней независимости, столь же далеко отстоя­щей от полного пренебрежения к мнениям и суж­дением других людей, как и от автоматического их принятия. Это означало бы прежде всего предос­тавление пациенту возможности построить соб­ственную иерархию ценностей и применять ее не­посредственно в жизни. В отношении к другим лю­дям это повлекло бы за собой уважение индивиду­альности и их прав и стало бы, таким образом, основой для действительной взаимности отноше­ний. Это соответствовало бы подлинно демократи­ческим идеалам.
Мы могли бы определить эти цели в терми­нах спонтанности чувства, его осознанности и жи­вости независимо от того, относится ли оно к любви или к ненависти, счастью или печали, страху или желанию. Спонтанность предполагает как способ­ность к выражению чувства, так и способность его сознательного контроля. Ввиду жизненной важно­сти в этом контексте особо следует упомянуть о способности к любви и дружбе, любви, которая не является ни паразитической зависимостью, ни садистским доминированием, но, цитируя Макмюррея, “отношением... у которого нет какой-либо иной цели, кроме него самого; в котором мы со­единяемся, потому что для людей естественно де­литься своими переживаниями и опытом; понимать друг друга, находя радость и удовлетворение в со­вместной жизни, в самовыражении и познании друг друга”.
Наиболее емко терапевтические цели можно сформулировать как стремление к цельности и чис­тосердечию: отсутствию притворства и претензий, эмоциональной искренности, способности вклады­вать всего себя в свои чувства, работу, суждения. Все это достижимо лишь в той степени, в какой разрешены конфликты.
Эти цели выдвинуты не по произволу, не являются они также наиболее существенными це­лями терапии просто потому, что совпадают с теми идеалами, которым мудрые люди следовали во все времена. Но это совпадение не случайно, ибо они являются теми элементами, на которых основыва­ется душевное здоровье. Мы с полным правом по­стулируем эти цели потому, что они логически вы­текают из знания патогенетических факторов не­вроза.
Наша смелость называть такие высокие цели основывается на вере в то, что человеческая лич­ность может меняться. Влиянию поддается не толь­ко маленький ребенок. Все мы до тех пор, пока живы, сохраняем способность к изменению, даже к фун­даментальному изменению. Эта вера подтверждает­ся опытом. Анализ является одним из наиболее мо­гущественных средств, способных вызвать радикаль­ные изменения, и чем лучше мы понимаем те силы, которые действуют в неврозе, тем больше наши шансы достичь желаемого изменения.
Вполне вероятно, что ни аналитик, ни па­циент не смогут полностью достичь этих целей. Это идеалы, к которым нужно стремиться; их практи­ческая ценность заключается в том, что они задают нам направление в терапии и в жизни. Если нам не ясен смысл идеалов, мы подвержены опасности подмены старого идеализированного образа новым. Мы также должны осознавать, что не во власти ана­литика превратить пациента в безупречного челове­ка. Он может лишь помочь ему стать свободным, чтобы стремиться приблизиться к этим идеалам. А это открывает также возможность развития и дви­жения к зрелости. 

« Назад
Яндекс.Метрика