Книги

Зигмунд Фрейд “Психоаналитические заметки об автобиографическом описании случая паранойи”

От редактора статьи

“Психоаналитические заметки об автобиографическом описании случая паранойи”
    Данный перевод является исправленным и заново откомментированным вариантом перевода, опубликованного в 1925 г.
    Мемуары Шребера были напечатаны в 1903г.; но, несмотря на то, что они активно обсуждались многими психиатрами, внимание Фрейда они по-видимому привлекли лишь в 1910 г.  Известно, что он упоминал о них и о вопросе паранойи вообще во время совместной с Ференци поездки на Сицилию в тот год.  Вернувшись в  Вену, он начал работу над статьёй, и в письмах к Абрахэму и Ференци от 16 декабря заявил, что она завершена.  Видимо, эта статья не публиковалась до лета 1911 г.  “Постскриптум” был прочитан на Третьем Интернациональном Конгрессе Психоаналитиков (проводившемся в Веймаре) 22 сентября, 1911г. и был опубликован в начале следующего года.
    Фрейд обращался к проблеме паранойи уже на очень раннем этапе своих исследований психических отклонений.  24 января 1895 г., за несколько месяцев до публикации “Исследований по истерии”, он отослал Флиссу длинное письмо, посвящённое этой проблеме.  Письмо включало краткое описание истории болезни и теоретические рассуждения, где он доказывал следующие две основные идеи: что паранойя является защитным неврозом, и что её главный механизм-- проекция.  Почти год спустя (1 января 1896) он отослал Флиссу другую, гораздо более короткую заметку о паранойе; эта заметка вошла потом в общий доклад о “защитных неврозах”, который он вскоре развил в свой второй опубликованный одноимённый труд.  В том виде, в каком статья была опубликована, её третий раздел содержал другую, более длинную историю болезни и был озаглавлен: “Анализ случая хронической паранойи” -- случая, для которого Фрейд (в сноске, добавленной примерно 20 лет спустя) предложил исправленную формулировку диагноза: “dementia paranoides”.  В отношении теории эта работа 1896 г. мало что добавила к его более ранним гипотезам; однако в письме к Флиссу, написанном несколько позднее (9 декабря, 1899) содержится не вполне впрочем ясный абзац, в котором Фрейд вплотную подходит к своим поздним взглядам, в том числе к предположению, что паранойя включает в себя возврат к раннему автоэротизму. Это место приводится  полной цитатой в редакторской заметке к работе “Предрасположенность к навязчивым неврозам” в связи с проблемой “выбора невроза”. (см. ниже.)
    Между упомянутым событием и публикацией истории болезни Шребера прошло более 10 лет, за которые в работах Фрейда практически не упоминается паранойя.  От Эрнеста Джонса мы, однако, знаем, что 21 ноября 1906 г. он сделал доклад о случае паранойи у женщины перед венским обществом психоаналитиков.  В то время он, по-видимому, ещё не пришёл к своему главному выводу относительно этого заболевания -- то есть, к гипотезе о связи между паранойей и подавленной пассивной гомосексуальностью.  Тем не менее, спустя лишь год с небольшим, он уже выдвигал эту гипотезу в письмах к Юнгу (27 января, 1908) и Ференци (11 февраля, 1908) и получал желаемые подтверждения своих наблюдений.  Более 3-х лет прошло прежде, чем мемуары Шребера дали ему возможность впервые опубликовать свою теорию и подтвердить её детальным отчётом о своей интерпретации бессознательного процесса, происходящего при паранойе.
    В поздних работах Фрейда встречается немало упоминаний этой болезни.  Наиболее важными являются его труды: “Случай паранойи, протекающий против психоаналитической концепции этой болезни” (1915) и раздел “В” в статье “Несколько невротических механизмов ревности, паранойи и гомосексуальности”.  Кроме того, “Демонологический невроз 17-го века” (1923) содержит некоторые размышления о случае Шребера, хотя невроз, являющийся предметом исследования в этой работе, ни разу не назван Фрейдом паранойей.  Ни в одной из этих поздних работ не обнаруживается существенных изменений по сравнению с теми взглядами на паранойю, что высказаны в данной статье.
    Значение анализа болезни Шребера, однако, ни в коей мере не ограничивается его выводами о паранойе.  Третий раздел, в частности, явился вместе с тогда же напечатанной краткой работой о двух принципах мыслительных функций (стр.218 ниже), во многих отношениях предвосхитили метапсихологичсекие работы, которыми Фрейд занялся тремя-четырьмя годами позже.  Здесь же был затронут ряд проблем, которые впоследствии стали предметом его тщательного изучения.  Так, замечания о нарциссизме, (стр.60) как бы предваряли статью, посвящённую этому феномену, описание механизма вытеснения было повторено несколько лет спустя, а рассуждение об инстинктах (стр.74) содержит идеи, позже чётко сформулированные в труде “Инстинкты и их видоизменения”.  Абзац, посвящённый проекции, (стр. 66) напротив, выдвигает некоторые плодотворные идеи, не получившие, однако,  дальнейшего развития.  Однако, каждая из 2-х тем, обсуждаемых в последней части статьи -- различные причины начала невроза (включая концепцию “фрустрации”) и роль, которую играют последовательные “точки фиксации”, -- обсуждалась уже вскоре в отдельной статье (1912 и 1913) Наконец, в постскриптуме мы впервые находим фрейдовский экскурс в мифологию и встречаем его первое упоминание тотемов, которые уже начинали интересовать его и которым суждено было дать название одной из его основных работ.
    Как сообщает нам Фрейд, (стр. 46) в воспроизводимой им истории болезни используется лишь один факт (возраст Шребера в момент, когда он впервые заболел), который не описан в “Мемуарах”.  Сейчас, благодаря статье доктора Франца Бомейера (1956), мы располагаем некоторым объёмом дополнительной информации.  Д-р Бомейер в течение  нескольких лет (1946-1949) заведовал больницей под Дрезденом, где он обнаружил текущие записи о ходе обеих болезней Шребера.  Бомейер дал обзор этих записей и даже полностью привёл некоторые из них.  Вдобавок к этому он собрал большое количество фактов об истории семьи Шребера.
    В тех случаях, когда что-то из собранного им материала имеет непосредственное отношение к предмету статьи Фрейда, мы будем цитировать его в сносках.  Сейчас же необходимо лишь дать обзор автобиографии, рассказанной в Мемуарах.  После того, как его выписали в 1902 г., Шребер, по-видимому, продолжал жить внешне нормальной жизнью в течение нескольких лет.  Затем в ноябре 1907 г. его жена перенесла удар (хотя она потом прожила вплоть до 1912 г.).  Очевидно, это спровоцировало новый приступ его болезни, и он был вновь принят на лечение -- на этот раз в лечебницу в Дёзенском районе Лейпцига -- две недели спустя1.  Там он находился в чрезвычайно расстроенном и практически недоступном для воздействия состоянии до самой смерти, наступившей после постепенного физического упадка, весной 1911 г. -- незадолго до публикации статьи Фрейда.  Нижеследующая хронологическая таблица, составленная частично на основе материала из  “Мемуаров”, а частично из собранного Бомейером, возможно, позволит читателям легче разобраться в деталях рассуждений Фрейда.
1842,  25 июня -- Даниэль Пауль Шребер родился в Лейпциге
1861, ноябрь -- в возрасте 53-х лет умер отец
1877 --  старший (на три года) брат умер в возрасте 38 лет
1878 -- женится
Первая болезнь
1884, осень -- становится кандидатом в Рейхстаг2
1884, октябрь -- проводит несколько недель в Зонненштайнской лечебнице
           8 декабря -- переведён в Психиатрическую клинику Лейпцига
1885,1 июня -- выписан
1886, 1 января -- принял назначение на должность в Ландесгерихьт            Лейпцига
Вторая болезнь
1893, июнь -- узнаёт о приближающемся назначении в Апелляционный суд
          1 октября -- принимает должность главного судьи
          21 ноября -- вновь взят на лечение в Лейпцигскую клинику
1894, 14 июня -- переведён в лечебницу в Линденхофе
           29 июня -- переведён в лечебницу в Зонненштайне
1900-1902 -- пишет Мемуары и предпринимает юридические меры для   своей  выписки
1902, 14 июня -- Заседание суда по поводу окончания лечения
           20 декабря -- выписан
1903  -- “Мемуары” опубликованы
Третья болезнь
1907, май  -- умирает мать в возрасте 92 лет
           14 ноября -- у жены случается удар, после чего он немедленно заболевает
            27 ноября -- взят на лечение в Лейпциг-Дёзен
1911, 14 апреля -- умирает
1912, май -- умирает жена
 
    Следует, вероятно, также дать некоторую справку о трёх психиатрических клиниках, упоминаемых в тексте.
    1. Психиатрическая клиника (стационарное отделение) при Лейпцигском университете.  Директор: профессор Флехьсиг
    2. Замок Зонненштайн.  Саксонская Государственная Лечебница в Пирне на Эльбе.  В 10 милях к северу от Дрездена.  Директор: доктор Вебер
    3. Частная Лечебница Линденхоф.  Близ Косвита, 11 миль к северо-западу от Дрездена.  Директор: доктор Пирсон
 
    Английский перевод “Мемуаров” доктора Иды Макальпин и доктора Ричарда А. Хантера был опубликован в 1955 г. (Лондон: Вильям Доусон).  По некоторым причинам, часть из которых будут ясны для любого, кто сравнит их версию с нашей, было невозможно использовать этот перевод для многочисленных цитат из книги Шребера, которые встречаются в истории болезни.  Существуют определённые трудности при переводе сочинений шизофреников, так как в их речи слова, как отмечал Фрейд в статье “Бессознательное” (Стандартное издание, 14), играют  сами по себе доминирующую роль.  В этом случае перед переводчиком встают те же  проблемы, что столь часто возникают при передаче оговорок и шуток.  Во всех этих случаях автор перевода Стандартного Издания  придерживается самого осторожного метода, т.е. при необходимости приводит немецкие слова в сносках и старается объяснить смысл в комментариях, чтобы дать англоязычному читателю некоторую возможность составить собственное мнение на базе предоставленного материала.  Однако, было бы ошибочно полностью пренебрегать открытыми формами и искажать гладким литературным переводом картину стиля Шребера.  Одна из достойных внимания черт оригинала-- постоянно возникающий контраст между сложными, рафинированными конструкциями официально-академического немецкого языка 19-го века и экстравагантностью психотических событий, которые ими описываются.
    В данной статье цифры в скобках без предшествующего знака “стр.” являются номерами страниц в оригинальном немецком издании мемуаров Шребера (“Denkenwuerdigkeiten eines Nervenkranken”, Лейпциг, Освальд Мутце).  Цифры в скобках со знаком “стр.” являются, как всегда в Стандартном Издании, ссылками на  страницы данной публикации.

ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКИЕ ЗАМЕТКИ ОБ АВТОБИОГРАФИЧЕСКОМ ОПИСАНИИ СЛУЧАЯ ПАРАНОЙИ (DEMENTIA PARANOIDES)
 Введение
    Аналитическое изучение паранойи связано с особого рода трудностями для врачей, которые, как я сам, не занимают должности в каком-либо медицинском учреждении.  Мы не можем принимать на лечение пациентов, страдающих от этого недуга, или, во всяком случае, не можем содержать их в течение долгого времени, если не предвидится успешное завершение терапии.  Поэтому, лишь в исключительных ситуациях, мне предоставлялась возможность составить нечто более глубокое, чем поверхностное представление о структуре паранойи -- когда, например. диагноз (постановка которого тоже нередко проблематична) достаточно не определён, чтобы оправдать попытки влиять на пациента, или когда, несмотря на точный диагноз , я уступаю мольбам родственников пациента и берусь лечить его в течение некоторого времени.  Кроме того, я, разумеется, часто сталкиваюсь со случаями паранойи и dementia praecox и изучаю их с не меньшим тщанием, чем то, с каким другие психиатры изучают истории своих пациентов; однако всего этого как правило недостаточно для того, чтобы прийти к каким-либо аналитическим выводам.
    Психоаналитическое изучение паранойи было бы совершенно невозможно, если бы сами пациенты не обладали странной склонностью выдавать (бесспорно, лишь в искажённой форме) как раз то, что остальные невротики держат в секрете.  Так как страдающих паранойей невозможно заставить превозмочь их внутреннее сопротивление, и, так как в любом случае они говорят лишь то, что им хочется сказать, паранойя является как раз тем видом расстройства, при котором письменное описание или опубликованная история болезни могут заменить личное общение с пациентом.  Поэтому я считаю правомерной попытку строить аналитическую интерпретацию на материале истории болезни пациента, страдающего паранойей (или, точнее, расстройством dementia paranoides), с которым я лично не знаком, но который описал историю собственного недуга и предложил её вниманию публики.
    Я имею ввиду доктора юриспруденции  Даниэля Пауля Шребера, некогда Сенатспрезидента в Дрездене3, автора “Мемуаров душевнобольного”, которые были опубликованы в 1903 году, и, если верить моим источникам, вызвали интерес многих психиатров.  Возможно, доктор Шребер и ныне здравствует и даже настолько разуверился в фантазийной системе, в которую он верил в 1903 году, что эта интерпретация его книги может причинить ему боль4
    Тем не менее, так как он всё ещё сохраняет свойственные ему прежде черты, я могу положиться на те доводы, которыми он сам, “человек высоких умственных способностей и равно наделённый необыкновенными остротой ума и наблюдательностью5”, отклонил попытки помешать ему опубликовать мемуары:  “Я позволял себе”, пишет он, “закрывать глаза на сложности, которые непременно возникнут на пути к публикации и, в особенности, на сложности, связанные с соблюдением надлежащей деликатности по отношению к чувствам некоторых ныне здравствующих лиц.  Но с другой стороны, я придерживаюсь того мнения, что было бы в равной степени в интересах науки и соблюдения религиозных норм, если бы ещё при моей жизни специалисты получили возможность обследовать моё тело и расспросить о некоторых личных подробностях.  Перед этими соображениями все чувства личного характера должны отступить6”.  В другом абзаце он заявляет, что решил не изменить намерению напечатать книгу, даже если это грозит ему иском от его врача, тайного советника доктора Флехьсига из Лейпцига7.  Таким образом, доктор Флехьсиг выступал для него тогда в той же роли, в какой он сам теперь выступает для меня.  “Надеюсь”, говорит он, “что даже если у профессора Флехьсига могут возникнуть какие-то личные обиды, они будут перевешены научным интересом к моим мемуарам.” (446)8
    Хотя все пассажи из мемуаров, на которых базируется моя интерпретация, будут приведены дословно на нижеследующих страницах, смею просить моих читателей самостоятельно ознакомиться с этой книгой, прочитав её, по крайней мере, раз перед прочтением моей интерпретации. 
 
 
 
 
I. ИСТОРИЯ БОЛЕЗНИ.
    “Я дважды пережил нервное расстройство,” пишет д-р Шребер, “и каждый раз оно было результатом умственного перенапряжения”.  В первый раз это произошло из-за того, что я баллотировался кандидатом на выборах в Рейхстаг, будучи ландсгерихьтдиректором9 в Шемнице, а во второй раз из-за чрезмерной нагрузки, легшей на мои плечи, когда я выступил в роли сенатспрезидента в Оберландсгерихьт Дрездена.”
    Первая болезнь доктора Шребера началась осенью 1884 г., и к концу 1885 г. он полностью выздоровел. В этот период он провёл шесть месяцев в клинике Флехьсига, и тот в официальном отчёте, составленном некоторое время спустя, описал данное расстройство как приступ острой ипохондрии.  Д-р Шребер уверяет нас, что в ходе болезни не было никаких “инцидентов, граничащих со сферой сверхъестественного”. (35)
    Ни сам пациент. ни отчёты врачей, которые приведены в конце его книги,10 не дают нам достаточной информации о его предыдущей биографии и личностных особенностях.  Я даже не могу установить точный возраст пациента в момент его болезни11, хотя высокий судейский пост, полученный им перед вторым заболеванием, устанавливает определённую нижнюю границу.  Мы знаем, что д-р Шребер был женат задолго до приступа “ипохондрии”.  “Благодарность моей жены,” пишет он, “была, возможно, даже более искренней, т.к. она боготворила профессора Флехьсига как человека, который вернул ей мужа, и поэтому его фотография годами стояла на её письменном столе”. (36) И здесь же: “Выздоровев после первой болезни, я провёл восемь лет со своей женой-- годы, в целом, исполненные огромного счастья, богатые официальными почестями, и лишь время от времени омрачённые неудачами наших поыток завести детей”.
    В июне 1893 г. его уведомили о грядущем назначении на пост президента сената, и 1 октября того же года он вступил в должность.  Между этими двумя событиями12 ему случалось видеть сны, важность которых он начал понимать лишь много позже.  Два или три раза ему снилось, что его прежнее нервное расстройство вернулось, и это открытие во сне угнетало его столь же глубоко, сколь радовало после пробуждения сознание, что это был всего лишь сон.  Однажды, очень рано утром, находясь на грани между сном и явью, он поймал себя на мысли, что, “должно быть, очень приятно быть женщиной, отдающейся в акте копуляции”. (36)  Это была одна из тех мыслей, которые бы он с величайшим негодованием отверг, находясь в полном сознании.
    Вторая болезнь началась в конце октября 1893 г. мучительным приступом бессонницы.  Это заставило его вернуться в клинику Флехьсига, где, однако же, его состояние резко ухудшилось.  Дальнейший ход болезни описан в отчёте, который в то время составлял (в 1899) директор Зонненштайнской лечебницы: “В начале его пребывания там13 он вновь выражал ипохондрические идеи, жаловался, что у него размягчение мозга, что он скоро умрёт и т.д.   Но мысли о преследовании уже тогда стали встречаться в его клинической картине, базируясь на сенсорных иллюзиях, которые, однако, вначале появлялись лишь спорадически; в то же время можно было наблюдать высокую степень гиперэстезии -- большую чувствительность к свету и шуму.  Позднее зрительные и слуховые иллюзии становились более частыми, и, в сочетании с дисморфоманическими расстройствами, стали доминировать над всеми его мыслями и чувствами.  Он считал, что уже умер и разлагается, что у него чума; он утверждал, что с его телом происходят всевозможные отвратительные процессы; как он утверждает и по сей день, он прошёл через самые чудовищные ужасы, которые только можно вообразить -- и всё  во имя святой цели.  Пациент был настолько погружён в эти патологические переживания, что оказывался недоступен для каких-либо других впечатлений, и он часами мог сидеть абсолютно прямо и неподвижно (галлюцинаторный ступор).  С другой стороны, всё это мучило его настолько, что он жаждал смерти.  Он несколько раз пытался утопиться в ванне, и просил дать ему “предназначенный для него цианид”.  Его бредовые мысли постепенно приобрели мистико-религиозный характер; он напрямую общался с Богом, был игрушкой дьяволов, видел “чудесные явления” и слышал “священную музыку”, и в конце концов даже поверил, что живёт в мире ином”. (380)
    Можно добавить, что было несколько человек, которые, по его мнению, преследовали его и причиняли ему боль, и которых он отчаянно проклинал.  Главный преследователь был его предыдущий врач, Флехьсиг, которого он называл “убийцей душ”; он часто снова и снова кричал: “Маленький Флехьсиг!”, делая сильное ударение на первом слове (383).  Его перевели из Лейпцига и спустя некоторое время, проведённое в другой клинике14, он прибыл, в июне 1894 г. в Зонненштайнскую лечебницу, близ Пирны, где и оставался, пока его болезнь не приобрела свою заключительную форму.  В ходе нескольких лет его клиническая картина изменилась, причём характер изменения лучше всего описал доктор Вебер, директор лечебницы15: (см. в его отчёте от июля, 1899)
    “Мне нет необходимости далее вникать в детали развития болезни.  Я должен, однако, обратить внимание читателя на то, каким образом, с ходом времени, изначально достаточно острый психоз, непосредственно охвативший всю мыслительную деятельность пациента и заслуживающий отнесения к “галлюциногенным помешательствам”, постепенно переходил (можно сказать выкристаллизовывался) во всё более и более ясную клиническую картину паранойи, которую можно наблюдать и сегодня.” (385)  Факты свидетельствовали, что, с одной стороны, у него выработалась сложная иллюзорная структура, интересоваться которой у нас есть веские причины, в то время как , с другой стороны, его личность была воссоздана, и теперь казалось, что за исключением отдельных случаев расстройств, он способен соответствовать требованиям повседневной жизни.
    Д-р Вебер в отчёте от 1899 г. отмечает следующее: “В последнее время складывается ощущение, что, исключая некоторые очевидные психомоторные симптомы, которые даже при поверхностном наблюдении не могут не показаться патологическими, господин сенатспрезидент д-р Шребер не кажется неуверенным или физически неблагополучным; равным образом нельзя заметить никакого ослабления умственных способностей.  Его разум воссоздан, память прекрасна, в его распоряжении внушительный запас знаний ( не только в отношении вопросов юриспруденции, но и во многих других областях), которые он способен воспроизводить в виде цепочки связных мыслей.  Он с интересом следит за событиями в мире политики, науки, искусства и т.д., и  постоянно занят размышлениями на эти темы...  так что наблюдатель, не имеющий особой заинтересованности в общем состоянии пациента, едва ли заметит что-либо необычное в этих его проявлениях.  Однако, несмотря на всё это пациент полон идей патологического происхождения, которые сформировались в законченную систему; они более или менее неподвижны, и, по-видимому, недосягаемы для коррекции путём какого-либо объективного убеждения или рассуждений об окружающей действительности (385-6).
    Тем не менее, состояние пациента претерпело огромное изменение, и теперь он считал, что способен вести самостоятельный образ жизни.  Соответственно, он предпринял необходимые меры, стремясь вновь обрести контроль над собственными делами и добиться выписки из лечебницы.  Д-р Вебер старался помешать реализации этих намерений и писал доклады опровержительного характера.  Тем не менее, в своём отчёте от 1900 г. он вынужден был дать следующую благоприятную оценку характера и поведения пациента: “Так как в течение последних девяти месяцев господин сенатспрезидент Шребер ежедневно делил трапезу с моей семьёй, у меня была неограниченная возможность беседовать с ним на какие угодно темы.  Каков бы ни был предмет дискуссии (кроме, разумеется, его собственных фантазийных идей), не важно, касался ли он новостей в сферах юриспруденции и закона, политики, искусства, литературы или общественной жизни,-- короче говоря, независимо от темы, д-р Шребер проявлял при её обсуждении живой интерес, хорошую осведомлённость, превосходную память и здравость суждений; его пониманием вопросов этики было, более того, невозможно не восхищаться.  Так, во время более лёгких бесед в компании дам, он был равно любезен и учтив, а его юмор неизменно отличался сдержанностью и знанием приличий.  Ни разу за время этих невинных бесед за обеденным столом он не заговорил о вещах, которые обсуждаются на медицинских консультациях”. (397-398)  В самом деле, в том, как он подошел к решению возникшего как-то в тот период делового вопроса, затрагивавшего интересы всей его семьи, проявились и его профессиональная компетентность, и здравый смысл.
   Во время своих многочисленных обращений в суд, с помощью которых доктор Шребер пытался вернуть себе свободу, он даже ни разу не отрекался от своих фантастических идей и не пытался держать в секрете намерение опубликовать “Мемуары”. Напротив, он пространно рассуждал о ценности  этих идей для религиозной мысли в целом и об их неуязвимости для нападок современной науки; но в то же время он постоянно подчёркивал “абсолютную безвредность” всех действий, на которые, как он знал, его иллюзии провоцировали его. В итоге, благодаря остроте его ума и неуязвимости его логики, и несмотря на то, что он был признанным параноиком, его старания увенчались успехом.  В июле 1902 г. доктор Шребер был восстановлен в своих гражданских правах, а в следующем году его “Мемуары” вышли в свет, хотя и сильно отредактированные.
  
    Записи суда, вернувшего свободу Шреберу,  характеризуют суть его фантазийной системы  в нескольких предложениях: “Он убеждён, что ему дана миссия искупить мир и вернуть ему утраченное состояние блаженства16.  Осуществить это, однако, он сможет только в том случае, если его предварительно превратить из мужчины в женщину.”
    Для более детальной информации о его иллюзиях в их окончательной форме нам следует обратиться к Отчёту доктора Вебера от 1899 года: “ Кульминационной точкой в развитии фантазийной системы пациента является его убеждение, что его миссия -- искупить мир и вернуть человечеству его утраченное состояние блаженства.  Эта миссия была ему поручена, по его утверждению, прямым божественным вдохновением, так же, как по нашим представлениям, их получали пророки;  так как нервная система, находящаяся в состоянии сильного возбуждения, как это было долгое время с доктором Шребером, как раз склонна испытывать тяготение к божественному -- хотя здесь мы затрагиваем вопросы, которые человеческая речь если и может выразить, то с большим трудом, так они полностью лежат вне сферы человеческого опыта,-- и на самом деле, понятны только ему.  Важная особенность его миссии искупления состоит в том, что ей должна предшествовать его трансформация в женщину.  Не следует предполагать, что он хочет быть превращён в женщину, скорее, он должен претерпеть это превращение ради мирового порядка и избегнуть этого невозможно, несмотря на его личное желание оставаться в своём почётном и мужском жизненном статусе.  Но ни он, ни один другой представитель рода человеческого не может вернуть себе высшую жизнь без  осуществления его трансформации в женщину путём божественных чудес ( процесс, который займёт много лет, а то и десятилетий).  Сам он, по его убеждению, является единственным существом, над которым свершаются божественные чудеса, и он, таким образом, является самым замечательных из всех когда-либо живших на свете людей.  В течении нескольких лет он ежечасно и ежеминутно ощущал, как эти чудеса вершатся в его теле, и голоса, ведшие с ним беседы, подтвердили ему божественную природу этих чудес.  Во время первых лет его болезни некоторые из его органов испытали такие разрушающие воздействия, которые неминуемо оказались бы смертельными для любого другого человека: долгое время он жил без желудка, без кишечника, практически без лёгких, с изорванным пищеводом, без мочевого пузыря , с раскрошенными рёбрами,  с едой  иногда глотал собственную глотку, и т.д. Но божественное вмешательство (“лучи”) всегда восстанавливало то, что оказывалось уничтоженным, и, поэтому, пока он остаётся человеком, он абсолютно бессмертен.  Эти волнующие события прекратились уже многие годы назад, а вместо них на первый план выдвинулась его “женская суть”.  Речь идёт о процессе, для полного завершения которого, вероятно, потребуются десятилетия, если не века, и вряд ли кто-либо из современников доживёт до окончания этого превращения.  У него есть чувство, что огромное количество “женских нервов” уже перешли в его тело, и из них произойдёт новая раса людей, через прямое божественное оплодотворение.  Лишь тогда, по-видимому, он сможет умереть естественной смертью и вместе с остальным человечеством вернёт себе состояние блаженства.  В это время не только солнце, но также деревья и птицы, которые являются “чудесными трансформациями бывших человеческих душ”,  будут говорить с ним по-человечьи, и повсюду вокруг него будут совершаться чудеса”.(386-8)
   Интерес, испытываемый психиатром-практиком к подобным фантазийным формациям, как правило сходит на нет, как только врач составляет представление о характере этих иллюзорных продуктов и оценивает их возможное влияние на общее поведение пациента: в его случае удивление не становится началом понимания.  Психоаналитик, в свете того, что он знает о психоневрозах, подходит к объекту с подозрением, что даже такие необыкновенные и далёкие от нашего обычного способа мыслить  построения разума, как эти, являются, тем не менее, продуктами самых обычных и понятных импульсов человеческого сознания;  и он желал бы понять в чём мотивы такой трансформации, а также каким способом она произошла.  С этой целью, он постарается более детально исследовать фантазийную систему, а также историю её формирования.
   (а)  Медицинский служащий подчёркивает как особо важные следующие два положения: принятие пациентом роли искупителя и его трансформацию в женщину.  Иллюзия искупителя -- фантазия, знакомая нам благодаря частоте, с которой она становится ядром религиозной паранойи.  Дополнительная особенность, состоящая в том, что всеобщее искупление зависит от превращения мужчины в женщину, необычна и сама по себе удивительна, т.к. показывает значительное отступление от исторического мифа, который фантазия пациента пытается воспроизвести.  Вполне естественно потому вслед за официальным медицинским отчётом предположить, что движущей силой для возникновения этого фантазийного комплекса являлось желание пациента играть роль Искупителя, и что его кастрацию следует рассматривать исключительно как способ для достижения этой цели.  Хотя финальная стадия заболевания на первый взгляд подтверждает этот вывод, тщательное изучение Мемуаров заставляет нас принять совершенно иную точку зрения.  Ибо оттуда мы узнаём, что идея превращения в женщину (т.е. идея кастрации) была первичной иллюзией, что он начал с того, что связывал этот акт со страшными увечьями и преследованиями, и что лишь позже он начал ассоциировать это со своей ролью Искупителя.  Более того, нет сомнений, что изначально он мыслил трансформацию, как средство для осуществления сексуального насилия, а не для каких-либо высших целей.   Можно сформулировать следующее предположение: сексуальная иллюзия преследования позже превратилась мозгу пациента в религиозную манию величия.  В роли преследователя, изначально отводившейся профессору Флехьсигу, его лечащему врачу, позднее стал выступать сам Господь Бог. 
   Я полностью приведу те строки из Мемуаров, на которых я основываю свои выводы: “Таким образом, был разработан заговор против меня (где-то в марте или апреле 1894 года).  Цель его была в том, чтобы как только моя нервная болезнь будет признана неисцелимой  или же её можно будет выдать за таковую, передать меня некоторому лицу следующим способом:  моя душа будет отдана ему, тогда как моё тело -- из-за недоразумения в том, что я описывал выше как цель, на которой основывается Мировой Порядок -- моё тело будет превращено в женское и в этом виде передано вышеупомянутому лицу17 для сексуального надругательства, а затем будет просто “оставлено по одну сторону” -- что означает, без сомнения, оставлено  разлагаться”. (56)
   “Поэтому, было вполне естественно, что с точки зрения человека ( а это и была та точка зрения, которой я тогда всё ещё в большинстве случаев руководствовался), я не мог не считать доктора Флехьсига и его душу своим единственным настоящим врагом -- впоследствии появился ещё некий фон  В***, о котором я вскоре расскажу подробнее -- и что я не мог не искать в Господе своего естественного союзника.  Я просто представил, что у Него большие трудности с профессором Флехьсигом, и соответственно начал чувствовать себя обязанным поддерживать Его всеми возможными способами, даже если потребуется принести себя в жертву.  Лишь много позже я был вынужден осознать, что Сам Господь играл роль сообщника, если не подстрекателя, в заговоре, по которому моей душе предстояло быть умерщвлённой, а тело должны были использовать как продажную девку. Должен признаться даже, что полностью я это осознал лишь при работе над этой книгой”.
   “Все попытки убить мою душу или кастрировать меня в целях противных Мировому Порядку (то есть для удовлетворения сексуальных аппетитов человеческого индивида) или, позднее, попытки уничтожить мой рассудок-- не привели ни к чему. Из этой, казалось бы, неравной схватки между слабым человеком и Самим Богом я вышел победителем -- хоть и не избежав множества горьких страданий и лишений -- победителем потому, что Мировой Порядок на моей стороне”.
   В сноске к словам “ противных Мировому Порядку” вышеприведённого абзаца автор предвосхищает последующую трансформацию его иллюзии кастрации и его отношения к Богу: “Я покажу дальше, что такая кастрация, но в совсем иных целях-- в целях, созвучных Мировому Порядку, -- вполне возможна и, что, на самом деле, именно она может разрешить весь конфликт”.
   Эти заявления имеют решающее значение в  составлении правильной интерпретации кастрационной фантазии и всего расстройства в целом.  Следует также прибавить, что “голоса”, которые слышал пациент, неизменно расценивали трансформацию в женщину как половое унижение, дававшее им повод для постоянных издёвок над ним. “Господни лучи18 нередко считали себя вправе насмехаться, звать меня “Мисс19 Шребер”, намекая на кастрацию, которую, как было решено, мне вскоре предстояло пройти.” (127) Они также говорили: “Так значит, это утверждает, что было президентом Сената, этот человек, который позволяет тр—ть20 себя!”  или ещё:” И тебе не стыдно перед твоей женой?”  [177]
    Предположение, что фантазия о кастрации является первичной и изначально независимой от мотива Искупителя, кажется ещё более убедительным, если вспомнить о той “мысли”, на которой, как я упоминал выше, [стр. 13] он поймал себя в состоянии полудрёма, а именно, что, вероятно, вполне приятно быть женщиной, отдающейся в акте копуляции (36).  Эта фантазия появилась во время инкубационного периода болезни и ещё до того, как он подвергся переутомлению в Дрездене.
    Сам Шребер утверждает, что ноябрь 1895 года стал периодом, когда впервые установилась связь между кастрационной фантазией и идеей об Искупителе и когда он постепенно смирился с первой.  “Теперь, однако,” пишет он “ мне стало совершенно ясно, что Мировой Порядок неумолимо требует моей кастрации, независимо от того, хочу ли я этого или нет, и что мне не остаётся ничего более разумного, чем смириться с идеей превращения в женщину.  Результатом моего превращения должно было стать, разумеется, оплодотворение меня божественными лучами, от чего сможет возникнуть новая раса людей.”
    Идея о трансформации в женщину была главной чертой и наиболее ранним элементом фантазийной системы.  Она также оказалась той единственной её частью, что упорно не поддавалась лечению, и единственной, оставившей след в его поведении после выздоровления.  “Единственное, что окружающим может показаться неразумным в моём поведении , это факт, уже упомянутый в отчёте эксперта и заключающийся в том, что меня иногда застают стоящим перед зеркалом или просто так, по пояс обнажённым  и в различных женских украшениях, как ленты, ожерелья из бижутерии и тому подобное.  Могу лишь добавить, что такое случается только, когда я остаюсь один, и никогда – по крайней мере в тех случаях когда я могу контролировать ситуацию-- я не позволяю себе этого в чьём-либо присутствии”.  Господин президент сената сознаётся, что совершил такую фривольность в  период (июдь,1901)21, когда он уже был в состоянии вполне убедительно доказывать своё полное выздоровление и пригодность к повседневной жизни: ”Я уже давно понял, что люди, окружающие меня, не “наскоро сделанные люди”, а обыкновенные  люди, и что я должен вести себя по отношению к ним как любой разумный человек ведёт себя по отношению к своим ближним”.  В отличии от того, как он пытался реализовать свою кастрационную идею, он никогда не предпринимал иных шагов для убеждения окружающих в своей искупительной миссии, кроме публикации Мемуаров.
    (б) Отношение нашего пациента  к Богу настолько  уникально и полно внутренних противоречий, что очень нелегко продолжать видеть в его “безумии” какой-то “логику”.  Тем не менее доктор Шребер рассказывает нам в своих Мемуарах, что нам сегодня следует попытаться пересмотреть наше понимание теолого-психологической системы и расширить наши понятия о нервах, состоянии блаженства, божественной иерархии, божественных атрибутах и их явной (фантазийной) связи.  Каждый пункт его теории поражает смешением банальности и ума, заимствованного и оригинального.
    Человеческая душа22  состоит из телесных нервов.  Последние следует понимать как структуры удивительной тонкости, сравнимые с тончайшей нитью.  Некоторые нервы приспособлены исключительно для восприятия улавливаемого органами чувств, тогда как другие (нервы понимания) выполняют различные мыслительные функции; и в этом отношении следует отметить, что каждый нерв понимания представляет весь индивидуальный склад ума человека, и что присутствие большего или меньшего количества нервов понимания не влияет ни на что, кроме времени, в течении которого мозг способен сохранять свои впечатления.23
    Так как люди состоят из тела и нервов, Бог просто по своей природе состоит исключительно из нервов.  Но нервы Бога, в отличие от человеческих, не ограничены в количестве, а бесчисленны и вечны.  Они обладают всеми свойствами человеческих нервов, но в неизмеримо большей степени.  Из-за их творческой способности, т.е. способности превращаться в любой  объект сотворённого мира, их принято называть лучами.  Существуют интимные отношения между Богом и звёздным небом и солнцем.24
    Когда сотворение мира было окончено, Бог удалился на огромное расстояние (10-11 и 252) и, в общем-то, предоставил миру развиваться по своим собственным законам.  Он ограничил свою деятельность, тем, что привлекал к себе души умерших.  Лишь в исключительных случаях он вступал в особые отношения с выдающимися, высоко одарёнными людьми25, или же вмешивался в судьбы мира посредством чудес.  По законам Мирового Порядка, Бог не имеет постоянного общения с человеческими душами, пока их хозяева живы.26 Когда человек умирает, его духовная часть27 (т.е. нервы) подвергаются процессу очищения, прежде чем они наконец вновь соединяются с Богом в ”преддверии неба”. Таким образом, осуществляется мировой круговорот, лежащий в основе Мирового Порядка.  Сотворив нечто, Бог утрачивает часть Себя, или, иначе говоря, придает части своих нервов другую форму.  Эта понесённая Им, на первый взгляд, потеря, восполняется, когда через сотни или тысячи лет нервы умерших, достигших состояния блаженства, вновь накапливаются у него в виде “преддверий Неба“.
    Души, прошедшие процесс очищения, могут вкусить блаженство.28  Тем временем они частично утрачивают своё индивидуальное самосознание и становятся вместе с другими душами частью некоего высшего единства.  Души великих людей, таких как Гёте, Бисмарк и так далее, могут сохранять своё индивидуальное сознание на протяжении столетий, до тех пор, пока они не растворяться в высших образованиях душ, тех, что называли “Лучами Иеговы” в древней Иудее, или “Лучами Заратустры” в древней Персии.  В ходе их очищения “души обучаются языку, на котором говорит Сам Господь, так называемому “основному языку”, которым является выразительный, хотя и несколько устаревший немецкий язык, для которого особенно характерно изобилие эвфемизмов.” 29 (13)
    Сам Бог является непростой сущностью.  “Над “преддвериями Неба” парил Сам Господь, который, в отличие от этих передних божьих царств также описывается как “задние царства божьи”.  Задние царства божьи были и являются до сих пор странным образом  поделёнными на нижнего Бога (Ахримана), отличного от верхнего Бога (Ормузда). В отношении значения этого разделения Шребер говорит лишь, что нижний Бог более тесно связан с людьми тёмной расы (Семитами), а верхний Бог-- со светлой расой (Арийцами); да и вряд ли можно требовать более глубоких познаний в столь возвышенных вопросах от человеческого разума.  Тем не менее, в другом месте говорится, что “несмотря на то, что в некоторых отношениях Всемогущий Господь един, нижнего и верхнего Бога всё же следует рассматривать как две отдельные Сущности, каждая из которых наделена своим особым эгоизмом и своим особенным инстинктом самосохранения, даже по отношению друг к другу, и каждая из которых вследствие этого постоянно пытается превзойти другую.’(140)  Более того, две божественные Сущности совершенно по-разному вели себя по отношению к несчастному Шреберу во время острой стадии его болезни.30
    В дни, предшествовавшие его болезни, президент Сената был подвержен сомнениям в вопросах религии; он никогда не был способен до конца поверить в существование личного Бога.  Что интересно, он использует этот факт как доказательство реальности своих фантазий31.  Однако любому читателю нижеследующего описания черт характера шреберова Бога становится ясно, что трансформация, вызванная душевным расстройством не была фундаментальным превращением, и что в сегодняшнем Искупителе многое оставалось от вчерашнего скептика.
     Ибо в Мировом порядке существует погрешность, в результате которой, по-видимому, существование Господа находится под некой угрозой.  В связи с обстоятельствами, которые не представляется возможным объяснить подробнее, нервы живых людей, особенно людей в возбуждённом состоянии, могут настолько сильно  притягивать божественные нервы, что Он не может от них освободится и таким образом Его собственное существование подвержено опасности.(11)  Эта исключительно редкая ситуация произошла в случае Шребера и стала причиной его величайших страданий.  В Боге обострился инстинкт самосохранения (30), и тогда стало ясно, что Бог очень далёк совершенства, приписываемого ему различными религиями.  Вся книга Шребера проникнута горечью жалоб на Бога, который, привыкнув общаться лишь с мёртвыми, не понимает живых людей.
    “В этом отношении, однако, преобладает фундаментальное непонимание, которое постоянным рефреном прошло сквозь всю мою жизнь.  Оно основано именно на том факте, что в соответствии с Мировым Порядком Бог действительно ничего не знал о живых людях и не имел нужды знать; по законам Мирового Порядка, ему лишь нужно было сообщаться с трупами” (55).  --“В свете вышесказанного..., по моему убеждению, следует ещё раз подчеркнуть, что Бог был, если можно так выразится, совершенно неспособен к общению с живыми людьми, и привык лишь общаться с трупами, или, по крайней мере, со спящими людьми (то есть, являясь им во сне)” (141)-- “Я сам готов воскликнуть :“Incredibile scriptu!”  Однако всё это совершенная правда, как бы ни трудно было для остальных людей  усвоить идею о полной неспособности Бога правильно судить живых людей, и сколь ни долго я сам привыкал к этой идее после моих длительных наблюдений в этой области.”(246)    
    Но раз Бог не понимает живых, значит Он Сам мог быть главой заговора против Щребера, мог считать его невменяемым и обрекать на все пройденные им мучения.(246)  Чтобы не быть сочтённым идиотом, он подверг себя чрезвычайно утомительной системе “мышления через силу”.  Ибо “каждый раз, когда моя интеллектуальная деятельность иссякала, Бог уверялся, что мои умственные способности исчерпали себя, и что уничтожение моего понимания (идиотия), на которое он так рассчитывал, наконец свершилось, и что теперь возможно удалиться”.(206)
    Поведение Бога, при его нужде совершить дефекацию ( или “пок--ть”), особенно сильно возмущает его.  Данный абзац настолько характерен, что я приведу его полностью.  Но для избежания неясности я сразу оговорюсь, что и чудеса, и голоса происходят от Бога, иначе говоря, от божественных лучей. 
    “Хотя  это и приведёт к упоминанию некоторых неприятных тем, я всё же уделю ещё несколько слов вопросу, который я только что процитировал (“Почему ты не к--шь,?”), на том основании, что он хорошо характеризует всю ситуацию.  Потребность к дефекации, как и всё происходящее с моим телом, вызывается чудом.  Эта потребность вызывается тем, что мои фекалии проталкиваются  вперёд (а иногда, наоборот, назад) по моему кишечнику; а если, из-за предшествовавшего акта дефекации достаточного количества этой субстанции там не оказывается, то всё оставшееся содержимое моего кишечника, как бы мало его ни было, размазывается по моему анальному отверстию.  Этот процесс является чудом, совершаемым  верхним Богом, и оно повторяется по крайней мере десятки раз за день.  Это связано с идеей, которая совершенно непонятна для людей, и свидетельствует лишь о полном незнании Богом живого человеческого организма.  Согласно этой идее “ка--нье”  является в определённом смысле законченным актом, иными словами, когда чудесно вызывается позыв ка--ть, цель уничтожить понимание оказывается достигнутой и окончательное удаление лучей становится возможным.  Чтобы проникнуть к самому истоку этой идеи , мы должны предположить, что как мне кажется, существует некое недоразумение в связи с символическим значением акта дефекации, понятие, что, в сущности, всякий, кто находился в таких же как и я отношениях с божественными лучами, имеет  в какой то степени право ка-ть на весь мир.
   “Но нижеследующее доказывает крайнее вероломство32 применяемой по отношению ко мне политики.  Почти каждый раз,. когда у меня чудесным образом возникал позыв к дефекации, кого-либо другого из окружающих меня посылали ( путём соответствующего стимулирования его нервов)  в уборную, чтобы предотвратить мою дефекацию.  Этот феномен я наблюдал годами и в настолько бессчётных случаях, -- в тысячах случаев --  и с такой регулярностью, что предположения о случайных совпадениях безусловно отпадают.  И поэтому возникает вопрос: “Почему ты не к--шь?” на который напрашивается замечательно простой ответ, что я “настолько глуп и так далее”.  Перо буквально не подымается, чтобы описать такой чудовищный абсурд, как Бог, ослеплённый своим незнанием человеческой природы настолько, что он способен предположить, что существует человек слишком глупый для того, чтобы делать то, что умеет каждое животное -- слишком глупый, чтобы ка--ть.  Когда, в случае подобного позыва, мне удаётся произвести дефекацию, -- а обычно, т.к. практически всегда уборная оказывается занятой, я использую для этой цели ведро -- процесс сопровождается нарастанием необычайно сильного чувства духовного сладострастия.  Ибо облегчение от давления, оказываемого присутствием фекалий в кишечнике, порождает ощущение необычайного подъёма в нервах сладострастия, и то же происходит при мочеиспускании.  По этой причине, даже до сих пор, в то время как я отправляю свои естественные надобности, все лучи неизменно соединяются; по  этой же самой причине, когда бы я не приступил к этим естественным актам, неизменно производится (пусть, как правило, и бесплодная) попытка чудесно остановить процесс дефекации или мочеиспускания.”33 (225-7)
    Более того, этот уникальный Бог Шребера не в состоянии научиться чему-либо даже на опыте: “ Из-за той или иной  постоянной особенности его натуры, Бог, по-видимому, не может извлекать уроков на будущее из таким образом полученного опыта”. Стало быть, он может повторять вновь  и вновь всё те же мучительные испытания, и чудеса, и голоса, без изменения, год за годом, пока он неминуемо не становится посмешищем для жертвы своих преследований.
    “В результате, т.к. теперь чудеса в огромной степени утратили свою былую способность наводить ужас, Бог кажется мне, помимо всего прочего, весьма забавным и ребячливым во всех его видимых мною проявлениях.  Что касается моего собственного поведения, всё это становится причиной того, что в целях самообороны мне часто приходится выступать по отношению к Богу в роли насмешника, а в некоторых случаях даже вслух насмехаться над ним. “(333)
    Но это критическое и мятежное отношение к Богу, тем не менее, часто сменяется у Шребера совершенно иным взглядом, многократно им выраженным:” Но здесь вновь я хочу особо подчеркнуть, что это всего лишь маленькие эпизоды, которые, я надеюсь, закончатся самое позднее после моей смерти, и что право насмехаться над Богом принадлежит только мне и никому кроме.  Для них Он остаётся всемогущим творцом Неба и земли, первопричиной всего сущего, будущим спасением, перед которым нужно испытывать преклонение и глубочайшее благоговение ( несмотря на то, что некоторые из общепринятых религиозных убеждений следует пересмотреть).34(333-4) 
    Поэтому предпринимаются многочисленные попытки оправдать поведение Бога по отношению к пациенту. В этих попытках, отражающих столь же много ума, сколь и все другие теодицеи, объяснение основывается то на общей природе душ,  то на необходимости самосохранения, стоящей перед Богом, то на порочном влиянии души Флехьсига.(60-61)  Тем не менее, в общем, болезнь рассматривается как борьба между человеком Шребером и Богом, победа в которой остаётся за человеком, несмотря на всю его слабость, т.к. на его стороне Мировой Порядок.(61)
   Медицинский отчёт может заставить нас предположить, что случай Шребера представляет собой обычную форму фантазии об Искупителе, при которой больной считает себя Сыном Божьим, судьба которого -- спасти мир от его несчастий, от грядущего разрушения и так далее.  Именно по этой причине я счёл нужным обратить внимание на особенности шреберова отношения к Богу.  О значении этого его отношения к Богу для всего остального человечества лишь изредка говорится в Мемуарах, и то только при описании  последней стадии формирования его иллюзий.  Оно заключается в общих чертах в том, что ни один умерший не может достигнуть блаженства пока большая часть божественных лучей поглощены им (Шребером)35 за счёт его силы притяжения. (32)  Также, лишь только на очень поздней стадии ясно проявляется отождествление себя с Иисусом Христом.(338 и 431)
    Бессмысленна любая попытка интерпретировать случай Шребера, не учитывая его особое представление о Боге, представляющее собою смесь преклонения и мятежности по отношению к Нему.
 
    Теперь я обращусь к другому, тесно связанному с Богом предмету, а именно к состоянию блаженства.36  Шребер также называет его “загробной жизнью”, до которой человеческая душа поднимается после смерти в процессе очищения. Он описывает её как состояние непрерывного наслаждения, связанного с созерцанием Господа.  Это не особо оригинально, но, с другой стороны, удивительно, что Шребер делает различие между мужским и женским состоянием блаженства.37  “Мужское состояние блаженства выше женского, которое, казалось, состояло исключительно в непрерывном чувстве сладострастия.”(18)  В других местах это совпадение состояния блаженства и сладострастия выражается более открыто и без ссылок на половые различия; и более того тот элемент блаженства, который заключается в созерцании Господа более не упоминается.  Так, например: ”Природа божественных нервов такова, что состояние блаженства сопровождается очень сильным ощущением сладострастия, хотя и не ограничивается только им.”(51) И снова: ”Сладострастие можно рассматривать как фрагмент состояния блаженства, заранее данный людям и другим живым существам.”(281)  Так что, состояние небесного наслаждения следует рассматривать как усиленное продолжение земного чувственного наслаждения!
    Это понимание состояния блаженства было отнюдь не являлось тем  элементом фантазий Шребера, который возник на ранней стадии его болезни и позже исчез из-за несовместимости с остальными фантазиями.  Даже в Описании Случая Болезни, составленном пациентом для Апелляционного Суда в июле 1901 г., он подчёркивает как одно из своих величайших открытий то, что “сладострастие находится в близком родстве (до сих пор незаметном для остального человечества) с состоянием блаженства, в котором пребывают души умерших”. [442]38
    Мы в самом деле обнаружим, что  это “близкое родство” является тем камнем, на котором он основывает свои надежды на грядущее примирение с Богом и окончание своих страданий.  Божественные лучи утрачивают свою враждебность как только они убеждаются, что будучи поглощены его телом, они будут испытывать духовное сладострастие; (133) Сам Господь требует, чтобы Он мог находить в нём сладострастие(283) и угрожает ему совсем убрать лучи, если он не захочет культивировать сладострастие и не сможет предложить Господу то, чего Он требует.(320)
    Удивительная сексуализация состояния высшего блаженства предполагает возможность, что шреберовская концепция этого состояния возникла из сближения двух основных значений немецкого слова “selig” -- а именно “мёртвый” и “испытывающий чувственное удовольствие”39.  Но этот пример сексуализации также предоставит нам случай исследовать общее отношение пациента к эротической стороне жизни и к вопросам сексуальных удовольствий.  Ибо мы, психоаналитики, до сих пор поддерживали точку зрения, что корень любого нервного или умственного расстройства кроется в половой жизни пациента -- некоторые из нас,  исходя из исключительно эмпирических наблюдений, другие, находясь также под влиянием некоторых теоретических соображений.
    Представленные выше образцы фантазий Шребера дают нам возможность без дальнейших сомнений отклонить предположение, что этот случай паранойи как раз и окажется тем “негативным”, который так давно искали -- случаем, в котором сексуальность играет лишь второстепенную роль.  Сам Шребер вновь и вновь говорит так, словно разделяет нашу убеждённость.  Он постоянно говорит рядом о “нервном расстройстве” и эротических прегрешениях, как если бы две эти вещи были неразделимы.40 
    До своей болезни президент сената Шребер был человеком строгих моральных правил: ”Мало кто”, заявляет он, и у меня нет оснований сомневаться в его словах, “был выращен на таких строгих моральных принципах, как я, и мало кто, в течении всей своей жизни мог проявлять (особенно в вопросах секса) самоограничение настолько же соответствующее этим принципам,  насколько им соответствовал я”(281).  После ожесточённой духовной борьбы, внешними свидетельствами которой являлись симптомы его болезни, его отношение к эротической стороне жизни изменилось.  Он начал понимать, что культивация сладострастия всегда была предназначенным ему долгом, и что, только исполнив этот долг, он мог положить конец мучительному конфликту внутри самого себя -- или, как он полагал, конфликту, возникшему вокруг него.  Сладострастие, как уверяли его голоса, стало “страхом божьим”, и он мог лишь пожалеть, что не может посвятить себя его культивации весь день напролёт.41 (285)
 
    Таким предстаёт нам результат изменений, произведённых в Шребере болезнью, выраженный в двух основных чертах его фантазийной системы.  До болезни он был склонен к сексуальному аскетизму и являлся скептиком в отношении к Богу, тогда как после неё он обратился в веру и стал приверженцем сладострастия.  Но так же, как и его новообретённая вера, имевшая очень специфический характер, избранный им вид сексуального удовольствия был также весьма необычным.  Это была не сексуальная раскрепощённость мужчины, но сексуальные ощущения женщины.  Он избрал женственное отношение к Богу; он ощущал себя женой Бога.42
    Ни одна другая часть его фантазий не разбирается пациента столь подробно, даже столь настойчиво, как его мнимая трансформация в женщину.  Как он утверждал, впитавшиеся в него нервы приняли в его теле характер женских нервов сладострастия и практически придали его телу печать женственности, в особенности, коже, которой сообщилась мягкость, свойственная коже женщины. (87) Когда он слегка нажимает на любую часть своего тела, он ощущает эти нервы под кожей в форме ткани из нитеобразного или струнообразного волокна; особенно много их в области груди, где у женщины находились бы молочные железы.  “Прилагая давление к этим тканям, я могу вызывать чувство сладострастия, какое испытывают женщины, в особенности если в этот момент я думаю о чём-нибудь женственном.”  (277) Он уверен, что  изначально эти ткани были ни чем иным как нервами Бога, которые вряд ли могли утратить природу нервов из-за перемещения в его тело.(279)  С помощью операции, которую он называет “рисованием” (то есть, с помощью создания зрительных образов), он способен создавать у себя и у лучей ощущение, что на его теле есть женские груди и гениталии: ”У меня настолько вошло в привычку “пририсовывать” к моему телу женские ягодицы -- honi soit qui mal y pense--что я практически бессознательно делаю это каждый раз, когда наклоняюсь.”(233)  Он “осмеливается утверждать, что любой, увидевший его перед зеркалом, раздетым до пояса -- особенно если впечатление будет усилено различными женскими украшениями -- будет уверен, что видит женский бюст.” (280) Он требовал медицинского осмотра для установления факта присутствия нервов сладострастия по всему его телу, с головы до ног, что, по его мнению, свойственно лишь для женщин, тогда как у мужчин, насколько он знал, они находятся лишь в половых органах и в непосредственной близости к ним. (274) Духовное сладострастие, развившееся в нём в связи с таким накоплением в его теле нервов, настолько велико, что достаточно лишь малейшего напряжение его воображения (особенно когда он лежит в кровати), чтобы дать ему ощущение чувственного удовольствия, представляющее собой довольно ясное подобие сексуального удовольствия, испытываемого женщиной в момент копуляции. (269)
    Если мы теперь вспомним сон, виденный пациентом в момент его болезни , до его переезда в Дрезден, то нам станет абсолютно ясно, что его фантазия о трансформации в женщину является ничем иным, как осознанием содержания этого сна.  В то время сон вызвал в нём бунт мужского негодования, и по той же причине он в начале пытался препятствовать его осуществлению во время болезни и рассматривал трансформацию в женщину как унижение, которым ему злонамеренно угрожают.  Но затем пришло время (ноябрь, 1895), когда он начал примиряться с трансформацией и связывать её с высшими божественными целями: “С тех пор, и с полным сознанием того, что я делаю, я начертал на своих знамёнах культивацию женственности”.(177-8)
    Далее он пришёл к твёрдому убеждению, что Сам Бог, для Своего собственного удовлетворения требует от него женственности: 
    “Тем не менее, я не оказываюсь наедине с Богом (если можно так выразиться), пока мне не станет необходимо прибегнуть ко всем вообразимым способам и призывать все мои умственные способности, особенно воображение, чтобы у божественных лучей создалось сколь возможно непрерывное впечатление (или, так как это выше способностей смертного человека, по крайней мере несколько раз в день), что я женщина, блаженствующая от сладострастных ощущений.”(281)
    “С другой стороны Бог требует постоянного состояния наслаждения, соответствующего условиям существования, накладываемым на души Мировым Порядком;  и мой долг в том, чтобы доставить ему это состояние ... путём создания сколь угодно большого духовного сладострастия.  И если, в процессе этого, малая толика чувственного удовольствия придётся на мою долю, я чувствую себя в праве принять её как некое слабое возмещение за безмерные страдания и лишения, которые были моим уделом последние несколько лет...’(283)
    “...Я думаю, можно даже рискнуть выдвинуть предположение, основанное на сложившихся у меня впечатлениях, что Бог никогда бы не предпринял каких-либо шагов по удалению лучей -- первым результатом чего является изменение моего физического состояния в худшую сторону -- но стал бы постепенно и тихо поддаваться моим силам притяжения, если бы я мог вечно играть роль женщины, лёжа в своих собственных любовных объятьях, вечно обращать свой взор на женские формы, вечно смотреть на изображения женщин и так далее.”(284-5)
    В системе Шребера два основных элемента его фантазий (его трансформация в женщину и его особое отношение к Богу ) связаны в его приятии женственного отношения к Богу. Неизбежной частью нашей задачи будет показать, что существует весьма важная генетическая связь между этими двумя элементами.  В противном случае наши попытки пролить свет на фантазии Шребера оставят нас в абсурдном положении, описанном в знаменитом кантовском сравнении в “Критике чистого разума” -- мы будем подобны человеку, держащему сито под козлом, в то время как кто-то другой доит его.
                                                           II.  
                                    ПОПЫТКИ ИНТЕРПРЕТАЦИИ.
 
    Есть два ангела, от которых мы можем попытаться получить понимание этого случая паранойи и с помощью которых можно выявить в нём знакомые комплексы и движущие силы умственной жизни.  Мы можем начать или c собственных рассказов  пациента о его фантазиях или с причин-возбудителей его болезни.
    Первый из указанных методов должен казаться заманчивым из-за блестящего примера, продемонстрированного нам Юнгом (1907) в его интерпретации случая dementia praecox, гораздо более острого, чем данный, и имевшего намного более далёкие от нормы симптомы.  Также, высокий уровень интеллекта нашего нынешнего пациента и его общительность, скорее всего, помогут нам в завершении нашей задачи. Он сам нередко даёт нам в руки ключ, прибавляя заметку, цитату или пример к какому-либо фантастическому предположению, казалось бы случайно, или даже активно опровергая какую-либо параллель с ними, возникшую в его же собственном мозгу.  Когда это происходит нам остаётся только следовать нашему обычному психо-аналитическому приёму: лишать предложение его отрицательной формы, принимать его пример за истинное положение вещей, а его замечание или цитату за истинный источник -- и мы обнаруживаем, что нашли то, что искали, то есть перевод параноидного способа повествования на нормальный язык. 
    Возможно, следует дать более детальное описание этой процедуры.  Шребер жалуется на то, что его беспокоят так называемые “чудносозданные птицы” или “говорящие птицы”, которым он приписывает ряд весьма любопытных свойств. (208-14) Он считает, что они состоят из уже упоминавшихся преддверий Неба, то есть, из человеческих душ, вступивших в состояние блаженства, и что они заряжены ядом птомаином43 и натравлены на него.  Они научены повторять “бессмысленные фразы, которые они заучили наизусть” и которые были им “вдолблены”. Каждый раз, когда они выплёскивают на него свой заряд птомаина-- то есть каждый раз, когда они “выпаливают фразы, которые им несомненно вдолбили”--они в какой-то степени поглощаются его душой, крича  “Чёртов парень!” или “Чёрт побери!” , то есть, единственные слова, которые они ещё способны употребить для выражения собственных чувств.  Они не понимают смысл произносимых ими слов, они просто по природе восприимчивы к созвучиям, хотя это созвучие и необязательно должно быть полным.  Так для них нет разницы, когда говорят:
                                    “Santiago” или “Karthago”
                                    “Chinesentum” или “Jesum Christum”
                                    “Abendrot” или “Atemnot”
                                    “Ariman”   “Ackermann” ,etc.44
Читая это описание, мы не можем не подумать, что на самом деле речь идёт о молоденьких девушках.  Рассердившись, люди часто сравнивают их с гусями и весьма неуважительно приписывают им “птичьи мозги”,  а также заявляют, что они не могут сказать ничего самостоятельного, а лишь повторяют зазубренное наизусть, и выдают свой недостаток образования, путая иностранные слова, похожие по звучанию. Фраза “Чёртов парень!”, единственная, произносимая ими серьёзно, относится к успеху молодого человека, которому удалось произвести на них впечатление.  И, разумеется, через несколько страниц мы натыкаемся на абзац, в котором Шребер подтверждает справедливость нашей догадки: “Для того, чтобы различать их, я шутя дал многим птицам-душам имена девочек; так как своим любопытством, склонностью к сладострастию и другими особенностями они все удивительно напоминали юных девочек. Некоторые из этих девичьих имён были впоследствии восприняты божественными лучами и стали официальным наименованием данных птиц-душ.”(214) Эта легко полученная интерпретация сути ”чудно созданных птиц” даёт нам ключ к пониманию загадочных “преддверий Неба”.
    Я полностью сознаю, что психоаналитику  нужно немало такта и чувства меры каждый раз, когда в ходе своей работы он выходит за  рамки типических интерпретаций, и что его слушатели и читатели будут понимать его настолько, насколько им позволит их собственная осведомлённость в технике анализа.  И что, поэтому, у него есть веские причины остерегаться ситуации, когда демонстрация проницательности с его стороны может повлечь снижение точности и достоверности полученных им результатов. Поэтому вполне естественно, что один аналитик будет в большей степени  руководствоваться осторожностью, тогда как другой будет больше доверять своей смелости.  Невозможно будет определить рамки оправданной интерпретации до проведения большого числа экспериментов, и пока данный предмет изысканий не станет более изучен.  В работе над случаем Шребера я держался тактики сдержанности, навязанной мне тем обстоятельством, что чрезвычайно сильное сопротивление публикации его Мемуаров утаило от нас значительную часть материалов -- часть, которая возможно, содержала особо важную информацию о его болезни.45  Так, например, третья глава начинается с такого многообещающего заявления: ”Теперь я приступаю к описанию некоторых событий, произошедших с другими членами нашей семьи и которые, возможно, связаны с душеубийством, о котором я заявляю;  так как, в любом случае, в них есть нечто своеобразное, нечто не вполне объяснимое  с точки зрения обычного человека.”(33)  Но следующее предложение, одновременно являющееся последним предложением в главе, гласит: “Остальная часть этой главы не допущена в печать как непригодная для публикации.“  Таким образом, мне придётся ограничиться попыткой сколько-нибудь точно соотнести ядро системы фантазий с обычными человеческими мотивами.
    С этой целью я теперь приведу ещё один небольшой фрагмент истории болезни, которому не придано нужного значения в отчётах, хотя сам пациент сделал всё возможное, чтобы привлечь к нему внимание.  Речь идёт об отношениях Шребера с его первым врачом, Профессором Тайного совета Флехьсигом из Лейпцига.
    Как нам уже известно, болезнь Шребера сперва приняла форму фантазий о преследовании и сохраняла эту форму вплоть до переломного момента болезни ( до момента его “примирения”).  С этого момента преследование постепенно переставало казаться невыносимым, и постыдные цели, вначале скрывавшиеся за кастрацией, которой ему грозили, постепенно заменялись целью, соответствовавшей Мировому порядку.  Но первым автором всех этих актов преследования был Флехьсиг, и он же остаётся подстрекателем этих планов на протяжении всей болезни.46
    Об истинной природе злодеяния Флехьсига, а также о его мотивах пациент говорит с характерной неопределённостью и смутностью, которые могут свидетельствовать об особо интенсивном формировании фантазий,47 если  только правомерно судить паранойю так же, как и гораздо более распространённое умственное явление -- сон.  Флехьсиг, по словам пациента, совершил или пытался совершить “убийство его души”-- т.е., по его мнению, действие, схожее с тем, что пытаются сделать демоны, чтобы овладеть душой, и для которого, возможно, послужили прототипом события, происходившие между давно умершими членами семей Шребер и Флехьсиг.  (22) Было бы чрезвычайно ценно иметь больше информации о том, в чём заключается “убийство души”, но в данном случае наши источники вновь ограничиваются тенденциозным молчанием: “Что до того, в чём состоит настоящая суть убийства души  и какова его техника, если можно так выразиться, то я не могу добавить ничего к тому, что уже было указано.  Можно ещё, разве что, упомянуть, что ...(следующий за этим параграф непригоден для публикации)”.(28)  В результате этой купюры мы остаёмся в неведении относительно того, что подразумевается под “убийством души”.  Позднее мы сошлёмся на единственный намёк на эту тему, который ускользнул от внимания цензоров.
    Так или иначе, вскоре произошли дальнейшие изменения в фантазиях Шребера, которые сказались на его отношении к Богу, не повлияв на отношения с Флехьсигом.  До сих пор он считал Флехьсига (или, вернее, его душу) своим единственным настоящим врагом, а в Господе Всемогущем видел своего союзника; но теперь он не мог отделаться от мысли, что Сам Господь являлся сообщником, если не инициатором заговора против него.(59)  Флехьсиг, тем не менее, оставался первым соблазнителем, под чьё влияние Господь попал.(60)  Ему удалось проникнуть на небо всею своей душой или же её частью, став “вождём лучей”, не умирая и не проходя какого-либо предварительного очищения.48(56)  Душа Флехьсига сохранила своё значение даже после того, как пациента перевезли из лейпцигской клиники в лечебницу доктора Пирсона49.  Влияние нового окружения проявилось в том, что к душе Флехьсига присоединилась душа главного санитара, в котором пациент узнал своего прежнего соседа по кварталу.  Он представлен как “душа фон В.”50  Душа Флехьсига затем ввела систему “разделения души”, которая достигла большого развития.  Одно время существовало не менее сорока-шестидесяти отделений души Флехьсига; два крупнейших отдела назывались “верхний Флехьсиг” и  “средний Флехьсиг”.  Душа фон В. ( т.е. душа главного санитара) вела себя точно так же. (111)  Порой бывало крайне забавно наблюдать, как эти две души51, несмотря на их альянс, вели между собой борьбу, так как аристократическая гордыня одной наталкивалась на профессиональное тщеславие другой. (113)  Во время первых недель в клинике Зонненштайн (куда его в итоге перевели летом 1894-го) на сцене появилась душа его нового врача, доктора Вебера; и вскоре после этого в фантазиях пациента произошли изменения, известные нам уже как его “примирение”.
    На более поздних этапах пребывания в Зонненштайне, когда Бог стал более высоко ценить его, была совершена карательная вылазка против душ, которые до того размножились, что стали существенной помехой.  В результате душа Флехьсига сохранилась лишь в одной-двух формах, а душа фон В. -- только в одной форме.  Последняя вскоре вовсе исчезла.  Разделения души Флехьсига, которые постепенно теряли и свой ум, и свою власть, а после стали именоваться “задним Флехьсигом” или “Партией “Увы!” ”.  То, что душа Флехьсига сохраняла своё значение до конца, становится ясно из шреберова предварительного “Открытого  письма господину профессору тайного совета, доктору Флехьсигу”.52
    В этом замечательном документе Шребер выражает своё твёрдое убеждение, что повлиявший на него врач был подвержен тем же видениям и получал такие же сверхъестественные откровения, как и он сам.  На первой же странице он уверяет, что автор Мемуаров ни в коей мере не желает опорочить честь доктора, и то же самое настойчиво  и подчёркнуто повторяется при изложении пациентом своей точки зрения.  (343, 445)  Очевидно, что он пытается отличить “душу Флехьсига” от реального человека, носящего это же имя; Флехьсига его бредовых фантазий от настоящего Флехьсига.53
 
    Изучение ряда случаев фантазий преследования привело меня, как и некоторых других исследователей, к выводу, что отношения между пациентом и его преследователем можно свести к простой формуле.54  По-видимому, человек, которому расстроенное воображение приписывает такую большую власть и влиятельность, который стоит в центре заговора, является или тем, кто играл столь же значимую роль в эмоциональной жизни пациента до начала болезни, или тем, кого можно рассматривать как замену этого человека.  Интенсивность эмоций проецируется в форме внешней силы, а их характер заменяется на противоположный.  Человек, к которому теперь испытывается ненависть и страх как к преследователю, был прежде любим и почитаем.  Главная цель идеи преследования, созданной больным воображением пациента,-- оправдание  перемены в его эмоциональном отношении.        
    Принимая во внимание эту точку зрения, давайте теперь рассмотрим отношения, прежде существовавшие между Шребером и его врачом и преследователем доктором Флехьсигом.  Мы уже слышали, что в 1884 и 1885 годах Шребер перенёс первый приступ нервного расстройства, который прошёл “без каких-либо явлений, граничащих со сферой сверхъестественного” (35).  Пока он находился в этом состоянии, описываемом как ‘ипохондрия”, и которое, похоже, не вышло за пределы невроза, Флехьсиг был его лечащим врачом.  В это время Шребер провёл шесть месяцев в Университетской клинике в Лейпциге.  Мы узнаём, что после выздоровления у него были самые сердечные чувства по отношению к доктору.  “Главным было то, что после довольно долгого периода восстановления, проведённого в путешествиях, я окончательно исцелился; и потому для меня тогда было невозможно испытывать к профессору Флехьсигу что-либо кроме живейшей благодарности.  Я всячески выражал это чувство и при личном визите, который я вскоре нанёс ему, и тем, что казалось мне соответствующим денежным воознаграждением”. (35-36)  Нельзя не отметить, что в Мемуарах шреберово восхищение первым лечением Флехьсига не было безоговорочным; но это легко понять, если вспомнить, что с течением времени его отношение резко переменилось.  Абзац, непосредственно следующий за тем, что процитирован выше, свидетельствует о первоначально тёплых чувствах по отношению к врачу, который столь успешно лечил его : “Благодарность моей жены была, возможно, даже ещё более сердечной, так как она боготворила Профессора Флехьсига, как человека, вернувшего ей мужа, и поэтому она годами держала его портрет на своём письменном столе”. (36)
    Так как у нас нету возможности каким-то образом разобраться в причинах первой болезни (знание которых несомненно необходимо для прояснения второго и более сильного заболевания), мы должны теперь погрузиться наобум в произвольное нагромождение обстоятельств.  В течение инкубационного периода болезни, как мы знаем,55 ( то есть, в период между июнем 1893-го, когда он получил назначение на новый пост, и следующим октябрём, когда он вступил в должность), ему несколько раз снилось, что его старое нервное расстройство вернулось.  Однажды, кроме того, когда он находился в полудрёме, у него было чувство, что, должно быть, это очень приятно, быть женщиной, отдающейся при акте копуляции.  Сны и фантазии излагаются Шребером в непрерывной последовательности; и если мы также объединим их тематику, мы сможем заключить, что одновременно с воспоминанием о болезни в его уме пробуждалось воспоминание о докторе, и что принятая им в фантазиях позиция женщины с самого начала была ориентирована на доктора.  Или, возможно, под влиянием сна о возвращении болезни у него появилось желание вновь увидеть Флехьсига.  Наше неведение в отношении умственного содержания первой болезни становится здесь помехой.  Может быть, после той болезни у него осталось чувство приятной зависимости от доктора, которое теперь по каким-то неизвестным причинам усилилось до степени эротического желания.  Эта женственная фантазия, по-прежнему остававшаяся ненаправленной, сразу же столкнулась с негодующим отрицанием -- истинно “мужским протестом”, используя выражение Адлера в несколько ином смысле56.  Но в последовавшем тяжёлом психозе, который вскоре начался, женственная фантазия смела всё на своём пути;  достаточно лишь лёгкого исправления характерной для паранойи неопределённости манеры изложения Шребера, чтобы догадаться, что пациент боялся сексуального насилия со стороны своего доктора.  Возбудителем его болезни, в этом случае, явился прорыв гомосексуального либидо;  объектом этого либидо был, возможно, сам его первый доктор, Флехьсиг; и его борьба против либидных побуждений привела к конфликту, повлекшему его симптомы.
    Здесь я на мгновение остановлюсь, чтобы принять на себя бурю негодующих возражений.  Каждый, кто знаком с современным состоянием психиатрии, должен быть готов противостоять трудностям.
    “Разве это не безответственное легкомыслие, нескромность и клевета обвинять в гомосексуализме человека столь высоких моральных устоев, каких придерживался бывший президент сената Шребер?” -- Нет.  Пациент сам рассказал всему миру о своей фантазии о превращении в женщину и принёс в жертву высоким интересам все личные соображения.  Таким образом он сам позволил нам исследовать его фантазии, и, осуществляя их перевод на язык медицинских терминов, мы ничего не добавили к их содержанию.
    “Да, но он не был в здравом уме, когда принял это решение.  Его идея о том, что он превращается в женщину, была патологической идеей”. -- Мы об этом и не забываем.  В самом деле, нас заботит лишь значение и исток этой патологической идеи.  Мы сошлёмся на различие, которое он сам проводит между Флехьсигом-человеком и “душой Флехьсига”.  Мы его ни в чём не упрекаем -- ни в том, что у него были гомосексуальные чувства, ни в том, что он пытался подавить их.  Психиатры должны хотя бы извлечь урок из этого случая, когда пациент, несмотря на свой бред, старается не смешивать мир подсознания с реальным миром.
    “Но ни из чего в явном виде не следует, что превращение его в женщину, которого он так боялся, должно быть осуществлено ради Флехьсига”.  -- Это верно; и нетрудно понять почему, готовя мемуары к публикации, и не желая оскорблять Флехьсига-человека, он должен был избегать таких грубых обвинений.  Но смягчение его тона из-за подобных соображений оказалось недостаточно сильным, чтобы скрыть истинный смысл этого обвинения.  В самом деле, можно утверждать, что несмотря ни на что, оно вполне явно выражено в следующем абзаце: “Таким образом против меня образовался заговор (примерно в марте-апреле 1894-го).  Цель его была в том, чтобы попытаться, когда мой недуг будет признан неизлечимым или когда его удастся выдать за таковой, передать меня некоторому лицу так, чтобы моя душа оказалась в его власти, а моё тело... превратилось в женское тело и в этом виде подверглось сексуальному надругательству этого человека...”.57  (56) Нет необходимости добавлять, что никого из упоминаемых людей нельзя поставить на место Флехьсига.  К концу его пребывания в Лейпциге его стал мучить страх, что его “собираются  бросить санитарам” для сексуального насилия (98).  Все сомнения относительно роли, которая изначально отводилась доктору, рассеиваются, когда мы видим, что на более поздних стадиях развития фантазий  он открыто признаёт своё женственное отношение к Богу.  Другое обвинение против Флехьсига красной нитью проходит через книгу.  Флехьсиг, по его словам, пытался осуществить над ним “убийство души’.  Как нам уже известно [ стр. 38], пациент сам неуверен относительно того, в чём заключается это преступление, но оно связано с соображениями благоразумия, которые исключили публикацию  (как мы видим из сокращённой третьей главы).  С этого момента у нас остаётся единственный ключ.  Шребер наглядно поясняет природу убийства души с помощью примеров из “Фауста” Гёте, “Манфреда” Байрона, “Freischuetz” Вебера, и т.д.  (22), и одно из этих произведений далее цитируется в следующем абзаце.  Обсуждая разделение Бога на две сущности, Шребер отождествляет  cвоих  “нижнего Бога” и “верхнего Бога’ соответственно с Ахриманом и Ормуздом (19);  и ещё ниже даётся небрежное пояснение в сносках: “Более того, имя Ахриман также употребляется в связи с убийством души, например, в “Манфреде” Лорда Байрона “(20).  Пьесу, на которую он ссылается, вряд ли сравнима с фаустовой продажей души и я тщетно искал в ней упоминаний “убийства души”.  Но суть и тайна этого произведения состоит в инцестуальных отношениях брата и сестры.  И это и даёт нам ключ.58
    Позже в этой работе я собираюсь возвратиться к обсуждению некоторых дальнейших возражений;  однако пока что я считаю, что обосновал своё право считать основой болезни Шребера всплеск гомосексуальных импульсов.  Такое толкование проливает свет на существенную деталь в истории болезни, которая в противном случае остаётся необъяснимой.  Пациент пережил новый “нервный срыв”, сыгравший решающую роль в развитии его болезни, как раз в тот момент, когда его жена взяла краткий отпуск из-за собственных проблем со здоровьем.  До тех пор она  проводила с ним по несколько часов в день, и обедала с ним.  Но, вернувшись после четырёхдневного отсутствия, она обнаружила в нём весьма прискорбные перемены: вплоть до того, что он больше не желал её видеть.  “Мой нервный срыв окончательно определила та ночь, когда я пережил необычайно высокое количество эмиссий -- вплоть до шести за одну ночь” (44).  Нетрудно понять, что само присутствие его жены , должно быть, действовало как защита от притягательной силы окружающих мужчин; и если мы готовы предположить, что у взрослого не происходит эмиссия  без сопутствия какого-либо умственного компонента, мы можем объяснить пережитые в ту ночь пациентом эмиссии, предположив, что они сопровождались оставшимися неосознанными гомосексуальными фантазиями. 
    На вопрос о том, почему этот всплеск сексуального либидо охватил пациента как раз в тот период ( то есть, между его назначением и переездом в Дрезден), невозможно ответить без более глубокого знания его предыдущей биографии.  В общем, каждый человек всю жизнь колеблется между гетеро- и гомосексуальными чувствами, и всякая фрустрация или разочарование в одном направлении склонно подталкивать его в противоположном направлении.  Мы ничего не знаем о подобных факторах в случае Шребера, но мы не должны не обращать внимание на соматический фактор, который может иметь здесь немаловажное значение.  Во время болезни доктору Шреберу был 51 год, а, стало быть, он достиг переломного возраста в половой жизни.  Это период, в который у женщин половая функция после краткой фазы усиленной активности, вступает в процесс стремительного спада;  мужчины также не избегают влияния этого периода: так, мужчины, также как и женщины переживают  “климактерий” и уязвимы для сопровождающих его болезней.59  
    Я могу с лёгкостью представить, какой сомнительной может показаться эта гипотеза, согласно которой дружеское отношение мужчины к врачу может неожиданно вырасти в обострённую форму по прошествии восьми лет60 и стать причиной столь тяжёлого умственного заболевания.  Однако я не считаю, что оправдано полностью отвергнуть такую гипотезу только из-за её кажущегося неправдоподобия, если в остальных отношениях она вполне удовлетворительна; скорее, нам следует спрашивать себя, насколько больших результатов мы достигнем, если будем развивать её.  Так как неправдоподобие может оказаться временным и  объясняться тем, что неясная гипотеза ещё не сопоставлялась с другими знаниями  и что это первая гипотеза, выработанная в отношении этого случая.  Но ради тех, кто не в состоянии временно воздержаться от оценок и кто считают нашу гипотезу совершенно невероятной, легко предложить возможность, которая нивелирует её скандальный характер.  Дружелюбное отношение пациента к доктору вполне могло было быть вызвано процессом “переноса”, с помощью которого эмоциональный катексис оказался перенесён с какого-то важного для пациента человека на доктора, который, на самом деле. был ему безразличен; так, что доктор был выбран заместителем или суррогатом  кого-то, гораздо более близкого ему.  Выражаясь более конкретно, фигура доктора напомнила пациенту брата или отца, он вновь открыл их для себя в нём;  ничего удивительного, если , при некоторых обстоятельствах, жажда замены вновь появилась в нём и появилась с яростью, которую можно объяснить, лишь зная её источник и первоначальное значение.
    Желая продолжить эту попытку интерпретации, я естественно счёл необходимым узнать, был ли ещё жив отец пациента в начале его болезни, был ли у него брат, и если был, то был ли он жив или находился среди ”блаженных”.  Поэтому я был рад, когда, после длительного поиска в тексте Мемуаров я наткнулся на отрывок, в котором пациент делится следующими размышлениями: “Память о моих отце и брате... так же священна для меня, как...” и т.д. (442)  Стало быть, оба они были уже мертвы к моменту начала его второй болезни (а, может быть, даже и к началу первой).61
    Поэтому, я думаю, мы более не будем оспаривать гипотезу, что причиной-возбудителем болезни было проявление в пациенте женственной (то есть, пассивно-гомосексуальной) страстной фантазии, которая была направлена на его врача.  Со стороны личности Шребера возникло сильное сопротивление  этой фантазии, а за ним последовала защитная борьба, которая, возможно, с такой же вероятностью могла принять какую-либо другую форму, но, по неизвестным нам причинам, приняла форму мании преследования.  Человек, к которому он испытывал влечение, теперь стал его преследователем, и содержание страстной фантазии стало теперь содержанием его преследования.  Можно допустить, что та же схема применима и к другим случаям мании преследования.  Однако случай Шребера отличается от других своим развитием и той трансформацией, которую он по ходу дела прошёл.
    Одним из таких изменений стала замена Флехьсига превосходящей её фигурой Бога.  Сначала эта замена кажется знаком осложнения конфликта, усиления невыносимого преследования, но вскоре становится ясно, что она подготавливает второе изменение, а с ним и разрешение конфликта.  Для Шребера было невозможно примириться с ролью женственной распутницы по отношению к своему врачу, но задача предоставления Самому Богу сладострастных ощущений, в которых Он нуждался, не вызывала у его эго такого сопротивления.  Кастрация более не была позором; она стала “созвучна Мировому Порядку”, она происходила в череде великих событий космического значения, и становилась необходимой для воссоздания человечества после его исчезновения.  “Новая раса людей, рождённых от духа Шребера” стала бы, по его мнению, почитать как своего предка этого человека, считавшего себя жертвой преследования.  Таким способом был найден выход, который удовлетворял обе противоборствующие силы.  Его эго нашло компенсацию в его мегаломании, тогда как его женственная страстная фантазия прорвалась наружу и была принята.  Борьба и болезнь могли теперь прекратиться.  Однако, чувство реальности пациента, которое за это время усилилось, принудило его отодвинуть решение из настоящего в отдалённое будущее, и довольствоваться тем, что можно описать как асимптоматическую реализацию мечты.62   Когда-нибудь, по его мнению, превращение в женщину произойдёт; а до тех пор личность доктора Шребера останется неуничтожимой.
     В учебниках по психиатрии мы часто встречаем утверждения относительно того, что мегаломания может развиться из мании преследования.  Процесс этого превращения предположительно следующий.  Пациент сперва страдает от ощущения, что его преследуют какие-то высшие силы.  Затем он чувствует потребность найти этому объяснение в самом себе, и в итоге у него рождается идея, что он сам по себе личность незаурядная и достоин такого преследования.  Развитие мегаломании таким образом связывается авторами учебников с процессом, который (заимствуя у Эрнеста Джонса удобное выражение [1908]) мы  можем описать как “рационализацию”.  Но приписывать рационализации такое сильное и деструктивное для психики влияние, по нашему мнению, совершенно не психологично;  и поэтому мы бы хотели провести чёткое разграничение между нашим взглядом на проблему и тем, которое приводится в используемых нами учебниках.  При этом, мы ни в коем случае не пытаемся утверждать, что открыли происхождение мегаломании.63
     Возвращаясь опять к случаю Шребера, мы обязаны признать, что любая попытка пролить свет на трансформацию в его заблуждениях влечёт за собой чрезвычайные трудности для нас.  Как и каким образом произошло восхождение от Флехьсига к Богу?  Что послужило для него источником мегаломании, которая столь удачно дала ему возможность примириться с преследованием, или, как принято выражаться среди психоаналитиков, принять страстную фантазию, которую раньше было необходимо вытеснять?  Мемуары дают нам первую “ниточку”;  ибо из них становится ясно, что в сознании пациента “Флехьсиг” и “Бог” принадлежат к одному классу.  В одной из своих фантазий он подслушал разговор между Флехьсигом и его женой, в котором первый утверждал, что он “Бог Флехьсиг”, так что его жена решила, что он сошёл с ума (82).  Но есть и другая особенность в развитии фантазий Шребера, на которую следует обратить внимание.  Если рассматривать всю фантастическую систему в целом, то видно, что преследователь разделяется на Флехьсига и Бога; точно так же, далее, сам Флехьсиг распадается на две личности, “верхнего” и “среднего” Флехьсига [стр. 40], а Бог на “нижнего” и  “верхнего” Бога.  Далее разложение Флехьсига  продолжается (193).  Процесс такого разбиения очень характерен для паранойи.  Паранойя так же склонна к разбиению, как истерия к обобщению.  Или, точнее, паранойя разлагает на составляющие продукты обобщений и отождествлений, которые формируются в бессознательном.64  Частое повторение процесса разбиения в случае Шребера должно, по Юнгу, выражать важность, которую данный человек имеет для него.65  Всё это разделение Флехьсига и Бога  на ряд личностей, таким образом, имеет то же значение, что и разделение преследователя на Флехьсига и Бога.  Все они были дублетами одних и тех же важных отношений.66  Но для того чтобы провести интерпретацию всех этих деталей, мы должны теперь обратить внимание читателя на наше понимание этого разбиения преследователя на Флехьсига и Бога как параноидную реакцию на ранее установленное отождествление этих двух существ или отнесение их к одному и тому же классу.  Если преследователь Флехьсиг был изначально человеком, которого Шребер любил, тогда Бог, по-видимому, является попросту перевоплощением кого-то другого, кого он тоже любил, причём кого-то ещё более значимого.
    Рассуждая и дальше в этом ключе, что представляется оправданным, мы придём к заключению, что этим другим человеком, видимо, был его отец;  что в свою очередь наводит на мысль, что Флехьсиг, должно быть, символизировал его брата -- который, будем надеяться, был старше его.67  Эта женственная фантазия, которая вызывала столь яростный протест у пациента, имела таким образом исток в желании, дошедшем до эротического накала и направленном на его отца и брата.  Это чувство относительно брата перешло в результате переноса на его доктора Флехьсига, а когда оно распространилось и на отца, конфликт был подготовлен.
     Мы не будем считать, что с нашей стороны оправдано таким образом ввести отца Шребера в его фантазии, если только эта новая гипотеза не окажется полезной для понимания заболевания и не поможет прояснить до сих пор неясные детали фантазийных построений.  Следует вспомнить, что шреберов Бог и его отношение к Нему имели некоторые весьма интересные особенности: в них смешивались богохульственная критика и мятежное неповиновение, с одной стороны, и благоговейная преданность, с другой.  Бог, по его представлению, поддался порочному влиянию Флехьсига: Он был неспособен исследовать что-либо опытным путём и не понимал живых людей, так как Он знал лишь как обращаться с трупами; и Он демонстрировал Свою власть в ряде чудес, которые были хоть и поразительны, но всё же тщетны и глупы. 
    Надо сказать, что отец сенатспрезидента Шребера был весьма значительным человеком.  Он был тем самым доктором Даниэлем Готтлобом68 Морицем Шребером, чья помять до сих пор жива благодаря многочисленным Ассоциациям Шребера, которые особенно распространены в Саксонии; и, более того, он был врачом.  Его деятельность по внедрению гармонического воспитания молодёжи, по  обеспечению взаимосвязи между образованием дома и в школе, по распространению физической культуры и ручного труда с целью повысить уровень здоровья -- всё это произвело незабываемое впечатление на его современников.69  Его великолепная репутация как основателя терапевтической гимнастики в Германии до сих пор очевидна  по популярности его книги “Aerztliche Zimmergymnastik” в медицинских кругах и многочисленным переизданиям, которые выдержала эта книга.70
    Такой отец как этот разумеется вполне подходит для превращение в Бога в памяти любящего сына, с которым его так рано разлучила смерть.  Правда, мы не можем не чувствовать наличие непреодолимой пропасти между личностью Бога и личностью любого смертного, даже самого выдающегося.  Но мы должны помнить, что это было не всегда так.  Боги людей античности состояли с людьми в почти человеческих отношениях.  У римлян было в порядке вещей обожествлять своих умерших императоров; и император Веспасиан, человек умный и образованный, впервые заболев, воскликнул: “Увы! Мне кажется, я становлюсь Богом!”71
     Мы прекрасно знакомы с инфантильным отношением мальчиков к их отцу; оно представляет собой такую же смесь благоговейного подчинения и мятежного неповиновения, которые мы обнаружили в отношении Шребера к его Богу, и, несомненно, является прототипом последнего отношения, которое тщательно с него копируется.  То обстоятельство, что отец Шребера был врачом и чрезвычайно выдающимся врачом, таким, которого, несомненно, глубоко уважали его пациенты, объясняет самые поразительные черты его Бога, в особенности те, которые он так резко критикует.  Есть ли способ более уничтожающе охарактеризовать такого врача, чем сказать, что он ничего не знает о живых людях, а только умеет обращаться с трупами?  Разумеется, одной из главных черт Бога является совершение чудес; но и врач совершает чудеса; благодаря нему происходят чудесные исцеления, как уверяют его восторженные пациенты.  Так что, когда мы убеждаемся, что эти чудеса (материал, для которых предоставила ипохондрия пациента) оказываются невероятными, абсурдными, в какой-то степени просто глупыми, мы вспоминаем утверждение из моей Интерпретации снов, что абсурд во сне выражает осмеяние и издёвку.72  Очевидно, он используется для тех же целей и в паранойе.  Что касается других обвинений, которые он бросил Богу, таких, например, как то, что он ничего не узнал из опыта, то естественно предположить, что они являются примером используемого детьми73 механизма tu quoque, которые, получив упрёк, обращают его неизменённым против того, кто бросил его им.  Примерно так же, голоса дают нам основания предполагать, что обвинение в убийстве души, направленное против Флехьсига, сперва было самообвинением.74
    Воодушевившись открытием, что профессия отца Шребера помогает нам объяснить особенности его Бога, мы теперь попытаемся сделать интерпретацию, которая, возможно, прольёт свет на уникальную структуру этого Существа.  Небесный мир состоял, как нам известно, из “передних царств Господа”, которые также называются “преддверия Неба” и в которых содержатся души умерших, и из “нижнего” и “верхнего” Бога, которые вместе составляют “задние царства Господа” (19).  Хотя мы должны быть готовы обнаружить здесь наличие обобщения (слияния), которое нам не под силу расшифровать, всё же стоит воспользоваться тем ключом, который уже у нас в руках.  Если “чудно созданные” птицы, которые, как было показано являются девушками, сначала были преддвериями Неба, то нельзя ли предположить, что передние царства Господа и преддверия75  Неба следует рассматривать как символ женщины, а задние царства Господа -- как символ мужчины?  Если бы мы точно знали, что умерший брат Шребера был старше его, мы могли бы предположить, что разложение Бога на нижнего и верхнего Бога выражало воспоминание пациента о том, как после ранней смерти его отца старший брат занял его место.76
    В этой связи, наконец, я бы хотел обратить внимание на проблему солнца, которое благодаря своим “лучам” приобрело столь большую важность в выражении его фантазий.  У Шребера было очень своеобразное отношение к солнцу.  Оно беседует с ним по-человечески, и, таким образом, предстаёт перед ним как живое существо или как часть стоящего за ним сверхсущества.(9)  Из медицинского отчёта мы узнаём, что одно время он “то и дело выкрикивал угрозы и оскорбления в его адрес, просто вопил на него” (382)77 и часто приказывал ему ползти прочь и спрятаться.  Он сам сообщает нам, что солнце бледнеет перед ним78.  То, каким образом оно связано с его судьбой становится ясно по важным изменениям, которые оно претерпевает как только начинают происходить изменения в самом Шребере, как, например, во время первых недель в клинике Зонненштайн. (135)  Шребер сам помогает нам интерпретировать свой солнечный миф.  Он отождествляет солнце с Богом, иногда с нижним (Ахриманом)79, а иногда с верхним.  “На следующий день... я видел верхнего Бога (Ормузда), и на этот раз не мысленным взором, но физическим зрением.  Он был солнцем, но не солнцем, в его обычном виде, как его видят все люди;  это было...” и т.д. (137-138)  Поэтому с его стороны ничуть не странно обращаться с солнцем так же, как он обращается с Самим Богом. 
    Следовательно, солнце является ничем иным, как ещё одним сублимированным символом отца; и указывая на это я вынужден сложить с себя всяческую ответственность за монотонность выводов, предлагаемых психоанализом.  В этом случае символика пренебрегает грамматическим родом --  по крайней мере, в немецком варианте,80 так как в большинстве других языков солнце мужского рода.  Его парой в этом изображении родителей является “Мать Земля”, как он её обычно называет.  Мы часто встречаем подтверждения этого факта, расшифровывая патогенные фантазии невротиков в анализе.  Мне остаётся лишь слегка намекнуть на отношение всего этого к космическим мифам.  Один из моих пациентов, который потерял отца в очень раннем возрасте, всегда пытался отыскать его во всём великом и возвышенном в Природе.  С тех пор, как я узнал об этом, мне стало казаться весьма правдоподобным, что гимн Ницше “Vor Sonnenaufgang” [“Перед восходом солнца”] является выражением того же стремления.81  Другой пациент, который стал невротиком после смерти отца, испытал первый приступ тревоги и головокружения в момент, когда солнце светило на него, работавшего лопатой в саду.  Он спонтанно выдвинул интерпретацию, по которой он испугался, потому что его отец смотрел, как он прикасался к матери острым инструментом.  Когда я попытался мягко протестовать, он попытался объяснить своё предположение сообщением, что ещё при жизни отца сравнивал его с солнцем, хотя и в шутку.  Когда бы его не спрашивали, где отец собирается провести лето, он отвечал звучными словами из “Пролога в небе”:
Und seine vorgeschrieb’ne  Reise
Vollendet er mit Donnergang.82      
    Его отец, следуя предписанию врача, каждый год отправлялся в Мариенбад.  Инфантильное отношение к отцу этого пациента проявилось на двух последовательных этапах.  При жизни отца оно выражалось в ожесточённом бунтарстве и открытом неповиновении, но сразу же после его смерти оно приняло форму невроза, основанного на униженном подчинении перед ним и благоговейном послушании ему.83 
    Таким образом, в случае Шребера мы вновь столкнулись с хорошо знакомым комплексом отца.84  Борьба пациента с Флехьсигом представилась ему, как борьба с Богом, а мы, в свою очередь, должны интерпретировать её как инфантильный конфликт с отцом, которого он любил; детали этого конфликта ( о которых нам ничего неизвестно) как раз и определяют содержание его фантазий.  В этом случае налицо весь материал, который в других случаях подобного рода обнаруживается в ходе анализа: на каждый элемент имеется намёк того или иного рода.  В подобных инфантильных опытах отец выступает как помеха удовлетворению, которое ребёнок пытается получить; это удовлетворение обычно автоэротического характера, хотя позднее его обычно вытесняет какая-то более возвышенная фантазия.85  На последней стадии формирования фантазий Шребера инфантильный сексуальный позыв одерживал блестящую победу;  т.к. сладострастие становилось богобоязнью, и Сам Бог (его отец) неустанно требовал этого от него.   Самая страшная угроза его отца, кастрация, собственно и предоставила материал для его страстных фантазий (которым он вначале сопротивлялся, но которые впоследствии принял)  о его превращении в женщину.  Его упоминание о преступлении, замаскированном заместительным понятием “убийства души”, как нельзя более прозрачно.  Главный санитар, как оказалось, был тем же лицом, что его сосед фон В. , который, если верить голосам, несправедливо обвинял его в мастурбации (108).  Голоса утверждали, словно придавая основание угрозе кастрации: “Ибо ты должен представляться склонным к сладострастным излишествам”.86 (127-8)  В итоге, мы приходим к усиленному мышлению (47), которому подвергал себя пациент, считая, что Бог примет его за идиота и оставит его, если он прекратит думать на мгновение.   Это реакция (также известная нам, хотя и в другом контексте) на угрозу или страх сойти с ума87 в результате сексуальных опытов и, в особенности, мастурбации.  Принимая во внимание огромное число фантастических идей ипохондрического характера88, которые выработались у пациента, возможно, не следует придавать большого значения тому, что некоторые из них дословно совпадают с ипохондрическими страхами мастурбаторов.89
    Любой более смелый, чем я, интерпретатор, или любой, кому приходилось общаться с семьёй Шребера и кто поэтому лучше знает его круг общения и подробности его биографии, сумел бы с лёгкостью соотнести бесчисленные детали его фантазий с их источниками и таким образом установить их значение, несмотря на работу цензуры, которой подверглись Мемуары.  Но в отсутствие таковых нам остаётся довольствоваться общей схемой инфантильного материала, который был использован параноидным расстройством для изображения текущего конфликта. 
    Возможно, мне будет позволено добавить несколько слов с целью установить причины конфликта, который вышел наружу в связи с женственной страстной фантазией.  Как мы знаем, когда появляется страстная фантазия, наша задача состоит в том, чтобы соотнести её с какой-то фрустрацией90, каким-то лишением в реальной жизни.  В нашем случае Шребер сам признаётся, что страдал от такого лишения.  Его брак, который он описывает как вполне счастливый в других отношениях, не дал ему детей; и, в особенности, он не дал ему сына, который мог бы утешить его и на которого он мог бы излить свою нереализованную гомосексуальную нежность.91  Его род был под угрозой вымирания, а он, по-видимому, очень гордился своим происхождением.  “И Флехьсиги и Шреберы входили в “высшее Небесное дворянство”, как он утверждает.  В частности Шреберы носили титул “Маркграфов Тоскани и Тасмании”; ибо  души, склонные к своего рода тщеславной гордости, обычно украшают себя звучными титулами из этого мира”.92 (24).  Великий Наполеон развёлся с Жозефиной (хотя и после тяжёлой внутренней борьбы), потому что она не могла дать наследника династии.93  У доктора Шребера могла возникнуть фантазия, что будь он женщиной , он справился бы с деторождением более успешно;  и так он мог вновь вернуться к женственному отношению к отцу, которое он проявлял в раннем детстве.  Если это было так, то его фантазия, согласно которой в результате его кастрации мир оказался бы населён “новой расой людей , рождёнными от духа Шребера” (288) -- фантазия, реализацию которой он откладывал на всё более отдалённое будущее – видимо, тоже была создана, чтобы спасти его от бездетности.  Если “маленькие человечки”, которых сам Шребер находит такими занимательными, были детьми, тогда у нас не должно возникать сложностей с пониманием, почему  они накапливались в столь больших количествах в его голове (158): они были в буквальном смысле “детьми его духа”.94

III
О МЕХАНИЗМЕ ПАРАНОЙИ
  До сих пор мы обсуждали комплекс отца, который был доминирующим элементом в случае Шребера, а также страстную фантазию, находившуюся в центре заболевания.  Но во всём этом нет ничего характерного для формы заболевания, известного как паранойя, ничего, что нельзя было бы  найти ( и что, фактически не было бы уже обнаружено) в других видах неврозов.  Отличительную черту паранойи (или раннего слабоумия) следует искать в другом, а именно в той особой форме, которую приняли симптомы; и нам следует ожидать, что она обусловлена не природой самих комплексов, а механизмом, с помощью которого образовались эти симптомы, или с помощью которого достигалось вытеснение.  Следует отметить, что всё, характерное для паранойи в этом заболевании, сводится к тому, что пациент, стремясь отгородиться от гомосексуальной страстной  фантазии, формировал ответные фантазии о преследованиях именно такого сорта.
    В свете таких размышлений, то обстоятельство, что мы, исходя из опыта, склонны приписывать гомосексуальным страстным фантазиям близкую (возможно, обязательную) связь с именно этой формой заболевания, приобретает некий дополнительный вес.  Не доверяя своему собственному опыту в этой области, я вместе со своими друзьями Г. Г. Юнгом из Цюриха и Сандором Ференци из Будапешта занимался в последние годы изучением именно этого предмета на большом числе случаев паранойи, находившихся под наблюдением.  Среди пациентов, история которых предоставляла материал для данного исследования,  были люди обоего пола, различной расовой принадлежности, профессий и социального положения.  И, тем не менее, мы с изумлением обнаружили, что во всех этих случаях в ядре конфликта можно было с лёгкостью различить защиту от гомосексуального желания, которое было скрытой причиной болезни, а также то, что она была результатом попытки преодолеть бессознательно усиленный поток гомосексуальности, от которого все они страдали.95  Разумеется, мы вовсе не этого ожидали.  Паранойя является как раз тем заболеванием, при котором сексуальная этиология совершенно неочевидна; напротив, особо выдающимися чертами причин-возбудителей паранойи, особенно у мужчин, являются социальные унижения и неудачи.  Но если вникнуть в это явление чуть глубже, то нетрудно заметить, что действительным движущим фактором этих социальных травм является та роль, которую играют в них гомосексуальные компоненты эмоциональной жизни.  Пока личность функционирует нормально, и потому заглянуть в глубину её мыслительного процесса нельзя, мы можем не верить в существование какой-либо связи между её сексуальностью и её эмоциональным отношением к окружающим, будь то в явном виде или по происхождению.  Но бред неизменно выявляет эту связь, и в нём прослеживается происхождение социальных отношений от непосредственных чувственно-эротических желаний, на которых они основаны.   Доктор Шребер, чей бред в итоге вылился в страстную фантазию несомненно гомосексуального характера, до своей болезни, по свидетельствам всех знавших его, не проявлял никаких признаков гомосексуальной ориентации, в привычном смысле слова.
    Теперь я попытаюсь (и я считаю эту попытку в равной мере необходимой и оправданной) показать, что знание психологического процесса, которым, благодаря психоанализу, мы теперь обладаем, уже теперь позволяет нам понять роль, которую играет гомосексуальное желание в формировании паранойи.  Недавние исследования96 привлекли наше внимание к той стадии развития либидо, которую оно проходит на пути от автоэротизма к объектной любви97.  Эта стадия получила название нарциссизма.98  Происходит следующий процесс.  В развитии человека наступает момент, когда он объединяет свои сексуальные инстинкты (которые до сих пор использовались в автоэротической деятельности) для того, чтобы обрести объект любви;  и вначале он воспринимает самого себя, своё тело как этот объект любви, и лишь позже он переходит от этой стадии к избранию кого-либо другого в качестве этого объекта.  Эта промежуточная фаза между авто-эротизмом и объектной любовью, возможно, нормальна и необходима;  но, по-видимому, многие люди задерживаются необычайно долго в этом состоянии, и многие особенности этого этапа в дальнейшем сохраняются у ни на более поздних стадиях развития.  Исключительное значение в “я” субъекта, избранном таким образом в качестве объекта любви, могут уже иметь гениталии.  Логика развития далее  ведёт к избранию объекта с такими же гениталиями -- то есть, к гомосексуальному выбору объекта-- а лишь потом к гетеросексуальности.  Люди, ставшие открытыми гомосексуалистами в дальнейшем, по-видимому, так и не смогли освободиться от непременного условия, чтобы выбранный ими объект обладал такими же гениталиями, как они; и в этой связи очень интересны теории детской сексуальности, которые приписывают одинаковые гениталии лицам обоего пола. [Ср. Фрейд, 1908]
    После того как стадия гетеросексуального выбора объекта достигнута, гомосексуальные тенденции отнюдь не исчезают, как можно было бы предположить;  они просто теряют связь с сексуальной целью и применяются по-иному.  Они теперь сливаются с элементами инстинктов эго и в качестве “дополнительных”99 компонентов  участвуют в формировании социальных инстинктов, внося таким образом эротический компонент в дружбу и товарищество, в esprit de corps и любовь к человечеству в целом.  Насколько велик вклад, реально приходящийся на долю эротических импульсов, (со скрытой сексуальной целью) вряд ли можно догадаться по нормальным  отношениям в человеческом социуме.  Но не будет лишним заметить, что именно не скрывающиеся гомосексуалисты, а среди них -- именно те, которые противятся излишествам в чувственных удовольствиях, -- именно они выделяются особенно активным участием в обще-гуманных видах деятельности -- в деятельности, которая сама по себе произошла из сублимации эротических инстинктов.
    В моей статье Три эссе о теории сексуальности [Стандартное издание, 7, 235] я высказал мнение, что на каждой стадии развития психосексуальности существует возможность создания “фиксации”, а стало быть, и предрасположенность к болезни100.  Люди, не полностью вышедшие из стадии нарциссизма -- т.е. иначе говоря те, у которых на этой стадии была точка фиксации, которая в последствие может сработать как предрасположенность к болезни -- для таких людей есть риск, что какая-нибудь необычно сильная волна либидо, не найдя себе иного выхода, может вызвать сексуализацию их социальных инстинктов и, таким образом, разрушить созданные ими в ходе развития сублимации.  К этому результату может привести всё, что направляет вспять течение либидо (т.е. вызывает “регрессию”): как в случае, когда либидо усиливается косвенно в результате неудачи с какой-то женщиной, или когда для него образуется непосредственная преграда из-за неудачи в социальных отношениях с другими мужчинами -- обе эти ситуации являются примерами “фрустрации”; так и в случае, когда наступает общее усиление либидо, так что ему становится тесно в привычном русле, и оно выходит из берегов там, где для того больше всего предпосылок.101  Так как наши опыты показывают, что параноики пытаются защититься от любых подобных сексуализаций своих социальных инстинктивных катексисов, мы вынуждены предположить, что такое уязвимое место в их развитии следует искать где-то среди стадий автоэротизма, нарциссизма и гомосексуализма, и что их предрасположенность к болезни (которая, возможно, заслуживает более точного определения) следует также отнести к этому периоду.  Схожую предрасположенность следовало бы предположить у пациентов, страдающих от раннего слабоумия Крепелина или (как назвал эту болезнь Блёйлер) шизофрении; и будем надеяться, что в дальнейшем нам удастся отыскать материал, который позволит объяснить различия между этими расстройствами (включая и форму заболевания, и характер течения) с помощью разницы в предрасполагающих фиксациях пациентов.
    Принимая эту точку зрения, и, следовательно, предполагая, что у мужчин в основе параноидного конфликта лежит гомосексуальная страстная фантазия о любви к мужчине, мы разумеется не станем забывать, что столь важную гипотезу можно считать доказанной лишь после изучения большого числа случаев каждого из разнообразных проявлений паранойи.  Поэтому мы должны быть готовы в случае нужды признать, что наши выводы распространяются лишь на один тип этой болезни.  Тем не менее, крайне примечательно, что все основные известные формы паранойи могут быть представлены в виде формул, противоречащих единственной пропозиции: ”Я (мужчина) люблю его (мужчину)”, и они в самом деле исчерпывают все возможные способы формулировки подобных опровержений.
   Пропозиции “Я (мужчина) люблю его” противоречат :
(a) Мании преследования;  т.к. они открыто утверждают:                                                                                                                                                                             
     “Я не люблю его -- я ненавижу его”. 
     Это противоречие, которое, должно быть, так формулировалось в подсознании,102 не может быть, однако, осознано больным, страдающим от данного вида паранойи.  Механизм формирования симптомов в паранойе требует внутренних , чтобы внутренние перцепции -- чувства -- заменялись внешними перцепциями.  Следовательно пропозиция “Я ненавижу его” превращается путём проекции в другую: “Он ненавидит (преследует) меня, что оправдывает мою ненависть к нему”.  И, таким образом, это неумолимое бессознательное чувство проявляется  как бы в виде реакции на внешнюю перцепцию:
   “Я не люблю его -- я ненавижу его, потому что он преследует меня.”
   Проведённые наблюдения не дают возможности сомневаться в том, что преследователем является некто, прежде любимый.
    (b)  В эротомании для противоречия выбирается другой момент, необъяснимый в свете любой другой интерпретации:
     “Я не люблю его -- я люблю её.”
     И из-за той же необходимости в проекции, эта пропозиция превращается в: “Я вижу, что она любит меня”.
    “Я не люблю его -- я люблю её, потому что она любит меня”.
    Многие случаи эротомании могут создать впечатление, что их можно вполне удовлетворительно истолковать как преувеличенные или искажённые гетеросексуальные фиксации, если только наше  внимание не привлечёт то обстоятельство, что эти влюблённости неизбежно начинаются не с внутренней перцепции собственной любви к кому-то, но с внешней перцепции любви, направленной на себя извне.  Но в этой форме паранойи промежуточная пропозиция “Я люблю её” может также быть осознана, потому что противоречие между ней и исходной пропозицией не является диаметральным и столь же непримиримым как противоречие между любовью и ненавистью: в конце концов, её возможно любит, как, впрочем, и его.  Таким образом, может случиться, что пропозиция, заменённая проекцией (“она любит меня”) может вновь уступить место “основному языку” пропозиции “Я люблю её”.
    (c) Третий вид противоречий, с которыми может столкнуться исходная пропозиция, это противоречие, связанное с иллюзиями ревности, которые мы можем изучать по характерным проявлениям, встречающимся у лиц обоего пола.
    1. Ревность, сопутствующая алкогольному опьянению.  Роль, которую играет в этой ситуации алкоголь, полностью объяснима.  Мы знаем, что источник удовольствия устраняет ингибиции и снимает сублимации.  Нередко именно разочарование в женщине заставляет мужчину пить  -- но обычно это ведёт к тому, что он удаляется в бар, в компанию мужчин, которые дают ему то эмоциональное удовлетворение, которое ему не удалось получить дома от жены.  Если в этой ситуации эти мужчины становятся объектом сильного катексиса либидо в подсознании, человек переходит к третьему виду противоречия:
   “Не я люблю этого мужчину, это она его любит”, и он начинает подозревать женщину в связи со всеми мужчинами, которых сам хотел бы любить. 
    Искажение с помощью проекции обязательно отсутствует в этом случае, так как  с подменой личности любящего весь процесс в любом случае выносится за рамки личности пациента.  Факт, что эта женщина любит этого мужчину, является внешней перцепцией для него; тогда как тот факт, что он сам не любит, а ненавидит, или что он любит, но не того, а другую, принадлежат к перцепции внутренней.
   2. Неоправданная ревность у женщин абсолютно аналогична.
    “Не я люблю женщин -- он их любит”.  Ревнующая женщина подозревает мужа  в связи со всеми женщинами, к которым её саму влечёт из-за её гомосексульности и предрасполагающего эффекта её чрезмерного нарциссизма.  Влияние жизненного периода, во время которого произошла её фиксация, явственно проявляется в выборе объектов любви, которые она приписывает своему мужу; часто они слишком стары и не подходят для настоящей связи – это воссоздания нянек, служанок и подружек, с которыми она общалась в детстве, или сестёр, которые были её реальными соперницами.
    Далее, можно предположить, что пропозиция, состоящая из трёх элементов, таких как “я люблю его”, может быть опровергнута лишь тремя перечисленными способами.  Иллюзии ревности опровергают предмет, иллюзии преследования -- предикат, а эротомания -- объект.  Но на самом деле возможен и четвёртый вид противоречия -- а именно, отрицание всей пропозиции в целом:
   “Я вообще не люблю -- я не люблю никого”.  А так как, как бы то ни было, либидо человека должно быть куда-то направлено, то эта пропозиция становится психологическим эквивалентом пропозиции: “Я люблю только себя самого”.  Так что такое противоречие будет приводить к мегаломании, которую мы можем расценивать как сексуальную переоценку эго, сходную с уже известной нам переоценкой объекта любви.103
    В связи с другими аспектами теории паранойи достаточно важно заметить, что мы можем обнаружить элемент мегаломании в большинстве других форм паранойи.  С нашей стороны вполне оправданно предположить, что, в основе своей, мегаломания имеет детскую природу, и что с ходом развития  она приносится в жертву социальным соображениям.  Сходным образом, мегаломания индивида никогда не испытывает столь яростного подавления, как когда он охвачен сильной любовью:
    Denn wo die Lieb’ erwachet, stirbt
    das Ich, der finstere Despot.104 
    После этого обсуждения неожиданно важной роли, которую играет гомосексуальные страстные фантазии при паранойе, давайте вернёмся к двум факторам, в которых мы изначально ожидали обнаружить отличительные признаки паранойи, а именно, к механизму симптомообразования и к механизму осуществления вытеснения.
    Мы, разумеется, не в праве изначально считать эти механизмы тождественными, и полагать, что симптомоформирование развивается теми же путями, что и вытеснение, хотя и, возможно, в противоположном направлении.  Также, на первый взгляд, не слишком правдоподобно существование самого тождества.  Тем не менее, мы воздержимся от выражения какой-либо точки зрения до завершения нашего исследования.
    Самая поразительная особенность симптомоформирования при паранойе заключена в процессе, получившего название проекция.  Внутренняя перцепция подавляется, а взамен, её содержание, пройдя некоторое искажение, входит в сознание в форме внешней перцепции.  При маниях преследования искажение состоит в трансформации эмоции; то, что должно было восприниматься внутренне и как любовь, воспринимается внешне и как ненависть.  Мы не могли бы не испытывать искушение рассмотреть этот поразительный процесс как важнейший элемент паранойи и как элемент абсолютно патогномоничный для неё, если бы две вещи не напоминали нам об обратном.  Во-первых, проекция не играет одну и ту же роль во всех видах паранойи; и, во-вторых, она проявляется не только при паранойе, но и в других психологических состояниях, и ей даже отводится определённая роль в норме в нашем отношении к окружающему миру.  Так, когда мы относим причину некоторых ощущений к внешнему миру, вместо того, чтобы искать их (как мы это делаем в отношении других) внутри самих себя, этот нормальный процесс также следует отнести к проекции.  Уверившись таким образом, что к вопросу о природе проекции относится большое количество общепсихологических проблем, давайте отложим исследование этого вопроса ( а с ним и весь вопрос о симптомоформировании при паранойе) до какого-нибудь другого случая;105 а теперь приступим к рассмотрению теорий о механизме вытеснения при паранойе.  Сразу хочу сказать в оправдание этого нынешнего отступничества, что мы обнаружим, что способ, которым происходит процесс вытеснения, намного теснее связан с историей развития либидо и с вызываемой им предрасположенностью, чем способ симптомоформирования.
    В психоанализе мы привыкли рассматривать патологические феномены, в основном, как результаты, вытеснения.  Если мы более тщательно рассмотрим то, что называется “вытеснением”, мы увидим, что есть смысл разбить этот процесс на три фазы, концептуально легко отличимые одна от другой.106
    (1) Первая фаза состоит в фиксации, которая является предшественницей и необходимым условием любого подавления.  Фиксацию можно описать следующим способом.  Один инстинкт или компонент инстинкта перестаёт развиваться вместе с остальными закономерно ожидаемым, нормальным способом, и, в результате задержки в его развитии, он остаётся на более инфантильной стадии.  Соответствующий поток либидо относится потом к остальным как неосознанный или вытесненный.  Мы уже показали, что эти фиксации инстинктов составляют базу для предрасположенности к будущим болезням, и теперь можно добавить, что они, главное, составляют  базу для определения исхода третьей фазы вытеснения.
    (2) Второй фазой вытеснения является собственно вытеснение -- фаза, которой до сих пор уделялось больше всего внимания.  Она исходит от наиболее высоко развитых систем эго -- систем, которые могут быть осознаны -- и её, в общем, можно описать как процесс “последующего давления”.  Она производит впечатление в целом активного процесса, в то время как фиксация представляет собой фактически пассивное отставание.  Вытеснению могут подвергнуться или психические производные исходных отставших инстинктов, когда последние вновь усилились и таким образом вошли в конфликт с эго (или с эго-синтоническими инстинктами), или психические побуждения, которые по другим причинам вызвали сильное отторжение.  Но это отторжение само по себе не привело бы к вытеснению, если бы не устанавливалась некоторая связь между этими неприятными побуждениями, нуждающимися в вытеснении, и теми, что уже были вытеснены.  Если это происходит, то отталкивание, испытываемое сознанием, и тяга, испытываемая подсознанием, в равной степени помогают развитию вытеснения.  Эти две возможности, которые здесь рассмотрены порознь, на практике могут быть, по-видимому, менее чётко разграничены, и вся разница между ними может сводиться просто к большей или меньшей степени, в которой первично подавленные инстинкты влияют на исход.
    (3) Третья фаза, самая важная для патологических феноменов, это фаза прорыва вытеснения, взрыва или возвращения подавленного.  Этот взрыв начинается с точки фиксации, и она заключается в возвращении либидного развития к этой точке.
    Мы уже ссылались на множественность возможных точек фиксации; их , по сути дела, столько же, сколько стадий развития либидо.  Мы должны быть готовы обнаружить такое же множество механизмов собственно вытеснения и механизмов взрыва (или симптомоформирования), и нам уже теперь следует предполагать, что объяснить происхождение всего этого множество одной лишь историей развития либидо, будет невозможно. 
    Нетрудно заметить, что обсуждение подходит к проблеме “выбора невроза”, которой тем не менее нельзя заняться, не завершив предварительной работы другого сорта.107  Пока что же, давайте запомним, что мы уже обсудили фиксацию и отложили на будущее симптомоформирование; давайте ограничимся вопросом, проливает ли анализ случая Шребера хоть немного света на механизм собственно вытеснения, который доминирует при паранойе.
    На пике болезни, под влиянием видений, “отчасти пугающих, но отчасти также невыразимо великолепных ”(73), Шребер уверился в неизбежности великой катастрофы, конца света.  Голоса говорили ему, что труды последних 14000 лет оказались теперь втуне, и что земле теперь осталось лишь 212 лет отведённого времени (71); и в конце своего пребывания в клинике Флехьсига он считал, что этот период уже прошёл.  Сам он являлся “единственным выжившим настоящим человеком”, и те немногие человеческие формы, которые он всё ещё видел -- доктор, санитары и другие пациенты -- объяснялись им как “чудно созданные, наскоро сделанные люди”.  Время от времени проявлялся также противоположный поток чувств: в его руки попадала газета, в которой был отчёт о его собственной смерти (81); он сам существовал во второй, низшей форме, и в этой второй  форме он однажды тихо скончался. (73).  Но та форма его фантазии, в которой его эго сохранилось, а мир принесён в жертву, оказалась в конечном счёте более устойчивой.  У него были разные теории по  поводу причин катастрофы.  Одно время его занимал процесс оледенения из-за исчезновения солнца; в другой момент это было разрушение землетрясением, в котором ему, в его положении “свидетеля духов”, предстояло играть ведущую роль, так же как, по его сведениям, другой свидетель сделал при Лиссабонском землетрясении 1755 (91).  Или ещё вариант, Флехьсиг оказывался преступником, так как своими колдовскими чарами он сеял среди людей страх и ужас, подрывал религиозные устои и распространил определённые нервные расстройства и аморальность, так что губительные моры опустились на человечество (91).  В любом случае конец света был последствием конфликта, возникшего между ним и Флехьсигом, или, согласно этиологии, принятой на второй фазе его бреда, в результате нерасторжимого договора между ним и Богом; а на самом деле неизбежным результатом его болезни.  Спустя годы, когда доктор Шребер вернулся в общество людей, и не обнаружил в книгах, песнях, различных предметах ежедневного использования, вновь попавших ему в руки, никаких следов, поддерживавших его теорию, что в истории человечества произошёл длительный пробел, он признал, что его точка зрения более не могла считаться правдоподобной: “...Я  более не могу отрицать, что с внешней точки зрения, всё осталось как было.  К вопросу, не могла ли произойти, тем не менее, глубокая внутренняя перемена, я вернусь позже. (84-85) Он не мог заставит себя усомниться в том, что за время его болезни мир пережил конец, и что, не смотря ни на что, тот мир, что он теперь видел, был уже другим.
    Подобные мировые катастрофы нередки во время возбуждённой стадии и у других больных паранойей.108  Если базироваться на нашей теории либидного катексисa, и если следовать подсказке, заключённой во взгляде Шребера на окружающих как на “наскоро сделанных людей”, нам будет нетрудно объяснить эти катастрофы.  Пациент устранил от людей из своего окружения и от внешнего мира вообще либидный катексис, который до сих пор он направлял на них.  Так всё стало безразличным и безынтересным для него, и стало объясняться путём вторичной рационализации, как нечто “чудно созданное, наскоро сделанное”.  Конец света является проекцией внутренней катастрофы; его субъективный свет пережил свой конец , когда он устранил из него свою любовь.109
    После того, как Фауст произнёс проклятия, которые освобождают его от мира, хор духов поёт:
Weh! Weh!
Du hast sie zerstoert,
die schoene Welt,
mit maechtiger Faust!
sie stuerzt, sie zerfaellt!
Ein Halbgott hat sie zerschlagen!
.  .  .  .  .  .  .  .
Maechtiger
der Erdensoehne,
Praechtiger
baue sie wieder,
in deinem Busen baue sie auf!110
    И параноик выстраивает его вновь, не более прекрасный, конечно, но по крайней мере такой, что он вновь смог жить в нём.  Он выстраивает его с помощью своих фантазий.  Фантастическое построение, которое мы принимаем за патологический продукт, на самом деле является попыткой возврата утраченного, процессом реконструкции.111  Такая реконструкция после катастрофы оказывается более или мене удачной, но никогда не удачна вполне; по словам Шребера, в мире произошла “глубокая внутренняя перемена”.  Но субъект вновь приобрёл отношение, и подчас очень сильное, к людям и предметам в мире, хотя теперь это отношение стало враждебным там, где раньше оно было доброжелательным.  Мы говорим поэтому, что процесс собственно вытеснения состоит в отстранении либидо от людей -- и предметов -- которые прежде были любимы.  Это происходит тихо; на это ничто не указывает, но об этом можно догадаться из последующих событий.  Именно процесс возврата утраченного особенно сильно обращает на себя внимание, процесс, который разрушает результаты вытеснения и возвращает либидо к людям, от которых оно было спрятано.  При паранойе этот процесс происходит методом проекции.  Было бы неправильно сказать, что перцепция, внутренне вытесненная, проецируется вовне; правда заключается скорее, как мы теперь видим, в том, что внутренне уничтоженное возвращается снаружи.  Тщательное исследование процесса проекции, которое мы отложили до другого раза112, устранит наши последние сомнения на этот счёт.
    Пока что, тем не менее, весьма приятно сознавать, что наше недавно приобретённое знание вовлекает нас в ряд новых дискуссий.
    (1)  Нашей первой мыслью будет, что невероятно, чтобы это удаление либидо происходило исключительно в паранойе; и что также невозможно, чтобы в других ситуациях оно приводило к таким ужасным последствиям.  Вполне возможно, что удаление либидо является существенным и постоянным механизмом любого подавления.  Мы не сможем узнать ничего позитивного об этом, пока остальные заболевания, основанные на подавлении пройдут аналогичное исследование.  Но совершенно точно, что в нормальной умственной жизни(исключая периоды траура) мы постоянно устраняем либидо от людей или от предметов, не заболевая.  Когда Фауст освободился от мира, произнеся проклятия, результатом стала не паранойя или какой-либо другой невроз, а просто некоторое общее состояние ума.  Устранение либидо, таким образом, не может быть само по себе патогенным фактором паранойи; должна существовать какая-то особая характеристика, которая отличает параноидное устранение либидо от других видов устранения.  Нетрудно предположить, что может являться такой характеристикой.  Как используется либидо после того, как оно освобождается с помощью процесса устранения?  Нормальный человек сразу же начнёт искать замену для утраченной привязанности; и пока такая замена не будет найдена, освобождённое либидо будет в бездействии в уме, и будет там создавать напряжение и окрашивать его поведение.  При истерии освобождённое либидо превращается в соматические иннервации или в тревожность.  Но при паранойе клинический материал показывает, что либидо, после того, как оно было удалено от объекта, используется особым образом,  следует помнить, что, что большинство случаев паранойи содержат следы мегаломании, и что мегаломания сама по себе может составить паранойю.  Из этого можно заключить, что при паранойе освобождённое либидо оказывается направленным на эго и используется для возвеличивания эго.1  Таким образом совершается возвращение на стадию нарциссизма (известную нам из развития либидо), на которой единственным сексуальным объектом субъекта является его собственное эго.  На базе клинического материала мы можем предположить, что принесли с собой фиксацию на стадии нарциссизма, и мы можем утверждать, что длина шага назад от сублимированного гомосексуализма до нарциссизма является мерой величины подавления, характерного для паранойи.2
    (2) Столь же правдоподобное возражение может основываться на истории болезни Шребера, как и на многих других.  Так как можно утверждать, что фантазии о преследовании (направленные против Флехьсига) безусловно появились гораздо раньше, чем фантазия о конце света; так что, то, что предположительно было возвращением подавленного, на самом деле предшествовало подавлению как таковому -- а это уже полная бессмыслица.  Чтобы ответить на это возражение, мы должны оставить возвышенные обобщения и вернуться к детальному осмыслению конкретных обстоятельств, которые несомненно намного более сложны.  Мы должны признать возможность, что такое устранение либидо, о котором мы говорим, столь же легко могло быть частичным, ответвлением от некого целого комплекса, как и общим.  Частичное устранение должно было бы быть гораздо более распространённым из двух вариантов, и должно предшествовать общему, так как, прежде всего, лишь для частичного устранения влияние жизненных обстоятельств предоставляют мотив.  Этот процесс также может остановиться на стадии частичного устранения, или может разрастись в общее, которое громко заявит о себе симптомами мегаломании.  Таким образом отстранение либидо от фигуры Флехьсига может тем не менее быть первичным явлением в болезни Шребера; за ним непосредственно последовало появление фантазии, которая вновь вернула либидо к Флехьсигу (хотя и со знаком минус в знак того, что подавление уже имело место) и таким образом свела на нет работу подавления.  И теперь бой подавления начался заново, но на этот раз более мощным оружием.  Пропорционально тому, как объект борьбы становится самым важным во внешнем мире, с одной стороны пытаясь привлечь к себе всё либидо, а, с другой стороны, мобилизуя все сопротивления против себя, так что борьба, кипящая вокруг единственного объекта становилась всё более и более сравнимой с общим сражением; пока, в конце концов, победа сил подавления нашла выражение в убеждении, что пришёл конец света и что лишь он один выжил.  Если мы вновь обратимся к гениальным конструкциям, возведённым фантазиями Шребера в области религии -- иерархия Бога, проверенные души, преддверия неба, нижний и верхний Бог -- мы можем ретроспективно оценить богатство сублимаций, которые были разрушены катастрофой общего устранения его либидо.
Теперь изложим третье соображение, вытекающее из взглядов, которые развивались на этих страницах.  Следует ли предположить, что общее устранение либидо из внешнего мира может быть достаточно эффективным событием, чтобы привести к “концу света”?  Или не было бы достаточно эго-катексисы, по-прежнему существовавших, для поддержания связь с внешним миром?  Чтобы справиться с этой трудностью нам или придётся предположить, что то, что мы называем либидным катексисом (то есть, интерес, исходящий от эротических источников) совпадает с интересом вообще, или нам придётся  считаться с той возможностью, что очень распространённое расстройство в дистрибуции либидо может привести к соответствующему расстройству в эго-катексисах.  Но всё это проблемы, решить которые мы пока бессильны.  Всё было бы иначе, если бы могли опираться на какую-либо хорошо обоснованную теорию инстинктов; но фактически ничего подобно у нас в распоряжении нет.  Мы рассматриваем инстинкт как концепт на границе между соматическим и умственным и видим в нём психическое представление органических сил.2  Далее, мы принимаем популярное разграничение между эго-инстинктами и сексуальным инстинктом;  так как, видимо, такое разграничение согласуется с биологической концепцией, что у личности есть двоякая ориентация, направленная, с одной стороны, на самосохранение, а, с другой стороны, на продолжение рода.  Но сверх этого у нас есть лишь гипотезы, которые мы приняли на веру – но от которых мы так же легко готовы отказаться – чтобы иметь какую-то опору в неразберихе таинственных умственных процессов. От психоаналитических исследований патологических умственных процессов мы как раз и ожидаем, что они приведут нас  к каким-то выводам по вопросам теории инстинктов.  Эти исследования, тем не менее, только начались и ведутся лишь отдельными специалистами, так что возлагаемые на них надежды пока что неизбежно остаются только надеждами.  Не стоит как отрицать возможность, что расстройства либидо могут реагировать на эго-катексисы, так и недооценивать противоположную возможность – а именно, что вторичные или наведённые расстройства либидных процессов могут быть результатом аномальных изменений в эго.  В самом деле, возможно, что подобные процессы составляют отличительную характеристику психозов.  Насколько всё это можно отнести к паранойе пока что нельзя сказать.  Тем не менее, есть одно соображение, на которое я бы хотел обратить особое внимание.  Нельзя утверждать, что параноик, даже на пике процесса подавления, полностью устраняет свои интересы из внешнего мира – как, похоже, происходит в некоторых других видах галлюцинаторных психозов (таких как аментия Мейнерта).  Параноик воспринимает внешний мир и принимает в расчёт любые изменения, которые могут в нём произойти, и эффект, оказываемый миром на него, заставляет его строить объяснительные теории ( такие как “наскоро сделанные люди” Шребера).  Поэтому мне кажется более вероятным, что изменённое отношение параноика к миру следует объяснять полностью или большей частью через утрату либидного интереса.1
Нельзя не спросить, ввиду тесной связи межу этими двумя расстройствами, насколько эта концепция паранойи повлияет на наше понимание раннего слабоумия (dementia praecox).  Я считаю, что Крепелин абсолютно оправданно сделал шаг в сторону отделения большой части того, что прежде относили к паранойе, и отнесения её вместе с кататонией и некоторыми другими формами заболевания к новому клиническому разделу – хотя “раннее слабоумие” было удивительно неудачным термином для него.  Название, введённое Блёйлером для той же самой группы заболеваний – “шизофрения” – также оставляет возможность для возражений, так как оно применимо лишь если забыть о его буквальном значении.2  Ибо в противном случае оно подготавливает разногласия, так как оно основано на характеристике болезни, которая является теоретическим постулатом, -- более того, на характеристике, которая свойственна не только данному заболеванию, и которая, в свете других соображений, не может считаться существенной.  Тем не менее, в целом не так уж важно, какие названия мы закрепляем за клиническими картинами.  Гораздо более важным представляется то, что паранойю следует рассматривать как отдельный клинический тип, как бы часто её картина не осложнялась присутствием черт шизофрении.  Так как, с точки зрения теории либидо, хотя она и напоминает раннее безумие постольку, поскольку собственно подавление у обоих заболеваний имеет одно и то же основное свойство – устранение либидо вместе с его регрессией к эго --  она всё равно отличается от раннего безумия тем, что её dispositional фиксация имеет иное расположение и тем, что её подавленное возвращается с помощью другого механизма (т.е. другое симптомоформирование).  Наиболее удобным мне представляется назвать раннее   слабоумие парафренией.  У этого термина нет особых коннотаций, но он указывает на связь с паранойей (названием, которое уже не подлежит изменению) и сможет также напоминать гебефрению, феномен, который теперь тоже относят к раннему слабоумию. Верно, что это имя уже предлагалось для других целей; но это не должно волновать нас, так как эти другие предложения ещё не закрепились как общеупотребимые термины.1
        Абрэхэм очень убедительно показал2, что отвращение либидо от внешнего мира является особенно характерной чертой раннего слабоумия.  Из этой особенности мы заключаем, что подавление производится с помощью устранения либидо.  Здесь мы вновь можем рассматривать галлюцинации о насилии как борьбу между подавлением и попыткой возврата с помощью возвращения либидо на его объекты.  Юнг, с необычайной аналитической проницательностью, заметил, что бред1 и моторные стереотипы, сопутствующие этому расстройству, являются остатками бывших объектных катексисов, за которые пациент хватается с великим упорством.  Эта попытка возврата, которую наблюдатели ошибочно принимают за саму болезнь, не использует, в отличие от паранойи, проекцию, а прибегает к галлюцинаторному ( истерическому) механизму.  Это один из двух крупных аспектов, по которым раннее слабоумие отличается от паранойи; и это отличие можно объяснить генетически, с помощью другого подхода.2  Второе отличие проявляется в исходе болезни в тех случаях, когда процесс не оказался слишком ограниченным.  Прогнозы, в любом случае, менее благоприятны, чем при паранойе.  Победа остаётся за подавлением, а не за реконструкцией, как в последней.  Регрессия происходит не просто до нарциссизма, (что проявляется в форме мегаломании) а до полного отхождения от объектной любви и возвращения к детскому автоэротизму.  Dispositional фиксация поэтому должна  располагаться на гораздо более раннем этапе, чем при паранойе, где-то в начале пути развития от автоэротизма к объектной любви.  Более того, совершенно не похоже, чтобы гомосексуальные импульсы, которые так часто – может быть, даже неизменно – обнаруживаются при паранойе, играли такую же важную роль в этиологии такого гораздо более обширного заболевания, как раннее слабоумие.
    Наши гипотезы относительно dispositional фиксаций  при паранойе и парафрении позволяют с лёгкостью заметить, что болезнь может начаться с параноидных симптомов, но далее может развиться в раннее слабоумие, и что параноидные шизофренические феномены могут смешиваться в любых пропорциях.  И мы можем понять, как может развиться такая клиническая картина как у Шребера, и что она заслуживает названия параноидное слабоумие, так как в своей продукции страстных фантазий и галлюцинаций она проявляет парафренические черты, хотя по своему источнику, своему использованию механизма проекции и своему исходу она демонстрирует параноидный характер.  Так как возможна ситуация, при которой сразу несколько фиксаций отстают в процессе развития, и каждая из них по очереди  способна вызвать взрыв устранённого либидо – начиная, возможно, с более поздних фиксаций, и постепенно переходя с развитием болезни к более ранним, расположенным ближе к отправной точке.1  Было бы очень интересно знать, какие обстоятельства обусловили относительно благополучный исход данной болезни;  так как вряд ли можно приписать всю ответственность за исход чему-то столь обычному, как “улучшению благодаря изменению местожительства(?)”2, произошедшему после отъезда пациента из клиники доктора Флехьсига.  Но наше недостаточное знакомство с деталями истории болезни не дают возможности ответить на этот интересный вопрос. Тем не менее, можно подозревать, что то, что позволило Шреберу примириться со своей гомосексуальной фантазией, и таким образом дало его болезни завершиться чем-то похожим на выздоровление, это тот факт, что его комплекс отца был в основном позитивно окрашен и что в реальной жизни в последние годы их отношения с идеальным отцом не были ни чем омрачены.
    Так как я не боюсь ни чужой, ни собственной критики, у меня нет мотивов избегать упоминаний о сходстве, которое, возможно, повредит моей теории либидо в глазах многих моих читателей.  Шреберовы “лучи Бога”, которые сделаны из конденсации солнечных лучей, из нервных волокон и из спермиев, являются ничем иным, как конкретным представлением и проекцией вовне либидных катексисов; и таким образом, они придают его бреду удивительную согласованность с нашей теорией.  Его убеждение, что мир должен пережить свой крах , потому что его эго притягивало к себе все лучи, его повышенная тревожность в более поздний период, во время процесса реконструкции, по поводу того, как бы Бог не перерезал их с ним лучевую связь, -- эти и многие другие детали фантастического построения Шребера звучат почти как эндопсихические перцепции процессов, существование которых я на этих страницах принял за основу нашего истолкования паранойи.  Тем не менее я могу призвать своих друзей и коллег в качестве свидетелей того, что я сперва построил свою теорию паранойи, а затем уже познакомился с Мемуарами Шребера.  Будущему предстоит решить, не больше ли фантастики   в моей теории, чем мне было бы приятно признать и не больше ли правды в фантазиях Шребера, чем другие это пока кажется остальным людям.
    И под конец, я не могу завершить эту работу, которая вновь является лишь фрагментом некоего большего целого, без того, чтобы предвосхитить два основных тезиса, к установлению которых либидная теория неврозов и психозов постепенно приближается: а именно, что неврозы в основном из конфликта между эго и сексуальным инстинктом, и что формы, которые принимают неврозы, сохраняют след от пути, по которому развивалось либидо – и эго.

Постскриптум.
  (1912[1911])
   Разбирая историю болезни президента сената Шребера , я намерено ограничился минимумом интерпретации; и я уверен, что любой читатель, знакомый с психоанализом, вынес из этого материала больше, чем то, что я в явном виде утверждал, и что он без труда сведёт одно с другим и придёт к выводам, на которые я лишь намекал.  По счастливому стечению обстоятельств, тот же номер того периодического издания, в котором была опубликована моя статья, показал, что и внимание некоторых других авторов обращалось к автобиографии Шребера и подсказал, как много материала ещё предстоит собрать из символического содержания фантазий и заблуждений этого одарённого параноика.2
    С тех пор, как я опубликовал свою работу о Шребере,  случайно полученная информация дала мне возможность более адекватно оценить одно из его фантастических убеждений и понять, насколько сильно оно основано на мифологии.  Я  уже упомянул особое отношение пациента к солнцу, и пришёл к истолкованию солнца как сублимированного “символа отца”.  Солнце имело обыкновение беседовать с ним по-человечьи и так открыло ему, что оно – живое существо.  Шребер имел привычку оскорблять его и угрожать ему; более того, он заявляет, что когда он стоял лицом к нему и говорил вслух, лучи солнца бледнели перед ним.  После своего “возврата” он хвастается тем, что может спокойно смотреть на него, так что оно лишь слегка его слепит, то есть то, что прежде ему не удавалось.3
    Именно с этой фантастической привилегией быть способным смотреть на солнце и  не слепнуть, и связан мифологический интерес.  Мы читаем у Райнаха 4, что естественные историки античности приписывали эту способность только орлу, который, будучи обитателем высших воздушных сфер, оказался в особенно близких отношениях с небом, солнцем и молнией.1  Более того, из того же источника мы узнаём, что орёл подвергает своих птенцов следующему тесту, прежде, чем признать в них законное потомство.  Если им не удаётся смотреть на солнце не мигая, их вышвыривают из гнезда. 
    Не может быть сомнений в значении этого животного мифа.  Разумеется, это всего лишь приписывание животным того, что является освящённым обычаем среди людей.  Процедура, проводимая орлом с его птенцами, является испытанием, тестом на происхождение, который описан у разнообразных народов античности.  Таким образом кельты, жившие по берегам Рейна, погружали своих новорожденных в воды реки, чтобы удостовериться были ли они и вправду их детьми.  Клан Псилли, обитавший в современном Триполи, хвастался своим происхождением от змей и приводили своих детей в контакт с ними; тех, кто были законнорожденными детьми клана, змеи или не кусали, или кусали, но те быстро оправлялись от укусов.  Допущение, лежащее в основе этих испытаний уводит нас вглубь тотемического мироощущения первобытных людей.  Тотем – зверь, или природная сила, воспринимаемая анимистически, к которым племя возводит свою родословную – щадит членов племени как собственных детей, так же как он сам почитается и не истребляется ими как их предок.  Так мы подошли к обсуждению предмета, который, как мне кажется, может позволить создать психоаналитическое объяснение происхождения религии.3
    Таким образом, орёл, заставляющий своих птенцов смотреть на солнце и требующий от них, чтобы оно их не слепило, ведёт себя так, словно он является потомком солнца и подвергает своих детей проверке на принадлежность роду.  М когда Шребер хвастается, что может смотреть на солнце, так что оно его не ранит и не слепит, он переоткрывает мифологический способ выражения своей родственной связи с солнцем и вновь подтверждает нашу догадку, что солнце является символом отца.  Следует помнить, что во время болезни свободно выражал гордость своей семьёй,1 и что он находил в своей бездетности человеческий мотив для заболевания женской страстной фантазией [стр.58].  Так связь между его фантастической привилегией2 и основой его болезни становится очевидной.
    Этот короткий постскриптум к моему анализу пациента-параноика может послужить доказательством того, что Юнг имел все основания для своего заявления, что мифопоэтические способности человечества ещё не исчезли, но что до сегодняшнего дня благодаря ним происходит возникновение в неврозах тех же психических продуктов, что и в давно прошедшие века.  Я хочу вернуться к предположению, сделанному мною самим некоторое время назад,3 и добавить. Что то же самое верно в отношении сил, которые создают религии.  И я придерживаюсь мнения, что скоро придёт время, когда мы сможем распространить этот давно пропагандировавшийся психоаналитиками тезис и завершить. То, что до сих пор имело лишь индивидуальное и онтогенетическое приложение прибавлением его антропологического компонента, который следует рассматривать филогенетически.  “Во снах и в неврозах”, так утверждал наш тезис, “мы вновь встречаемся с ребёнком и с особенностями, характерными для его способа мышления и его эмоциональной жизни.” “И мы также встречаемся с дикарём,” можем мы теперь прибавить, “с первобытным человеком, каким он предстаёт перед нами в свете исследований по археологии и этнологии”. 
   
       
  ПРИМЕЧАНИЯ:
– Судя по письму к Принцессе Марии Бонапарт от 13 сентября 1926 г., частично опубликованному в третьем томе биографии Фрейда (автор Эрнест Джонс, 1957, 477), Фрейд знал  об этом новом заболевании и его обстоятельствах (как и многих других деталях)   от некоего д-ра Штегманна, хотя это и не отражено в данной статье. 
– В это время Шребер уже занимал высокий юридический пост, конкретно – главного судьи в Ландгерихьт ( суд нижней юрисдикции)в Шемнице.  Оправившись после своей первой болезни, он занял аналогичный пост в Ландгерихьте Лейпцига.  Непосредственно перед второй болезнью его назначили Главным Судьёй в Отделении Саксонского Апелляционного Суда в Дрездене.
-- [Сенатспрезидентом в Оберландесгерихьте является Главный Судья Отделения Апелляционного Суда.]
-- [Шребер умер 14 апреля 1911 г.. спустя несколько месяцев после того, как Фрейд описал историю его болезни ]
– Этот автопортрет, безусловно, вполне правдивый, находится на стр. 35 его Мемуаров.
– Предисловие, iii.
-- [Пауль Эмиль Флехьсиг (1847-1929), Профессор Психиатрии в Лейпциге с 1877 по 1921, знаменитый своей работой в области нейроанатомии.]
-- [Заметка о системе постраничных ссылок, принятой в переводе этой статьи, можно найти в конце статьи редактора]
-- [Главный Судья в нижнем Суде]
– [Приложения к книге Шребера, объёмом примерно в 140 страниц, содержат три официальных медицинских рапорта доктора Вебера (от декабря 1899, ноября 1900 и апреля 1902), Описание Болезни, сделанное самим Шребером (от июля 1901) и постановление суда от июля 1902г. ]
– [Ему было 42 года в момент его первой болезни  и, как сам Фрейд рассказывает нам, 51 год во время второй болезни]
– И поэтому до того, как на него могло повлиять переутомление на новом посту, в котором он сам видит причину своей болезни.
– В клинике профессора Флехьсига в Лейпциге.
-- [Частная клиника доктора Пирсона в Линденхофе]
-- [В его отчёте от июля 1899]
-- [см. примеч. 28]
– Из контекста этого и других абзацев очевидно, что “вышеупомянутое лицо”, которое собиралось совершить насилие, было никто иной как доктор Флехьсиг.
– Эти “Господни лучи”, как мы увидим дальше, тождественны голосам, которые говорили на “основном языке”.
-- [по-английски в оригинале]
– Я воспроизвожу этот пропуск из Мемуаров, так же, как я воспроизвожу все остальные особенности стиля автора.  Сам я не счёл бы необходимым проявлять подобную стыдливость в столь серьёзной ситуации.
-- [В его Описании Болезни]
-- [“Seele”. При аттрибутивном употреблении этот термин переведён как “духовный”, см. напр. На стр. 20 “Seelenteile” – “духовные части”]
– Слова, которыми Шребер излагает свою теорию, выделены курсивом у него самого, и он прибавляет сноску, в которой настойчиво утверждает, что это можно использовать для  объяснения наследственности: “Мужское семя,” пишет он, “содержит нерв, принадлежащий отцу, и он объединяется с нервом, взятым из тела матери, и вместе они образуют новое единство. (7).  Здесь , таким образом, мы имеем перенесение качества, в реальности свойственного сперматозоидам, на нервы, что даёт возможность предположить, что “нервы” Шребера развились из круга идей, связанных с сексуальностью.  Весьма часто в Мемуарах случайное замечание о каком-либо элементе фантазийной системы даёт нам необходимое указание на происхождение фантазии, а также о её значении.
– В этой связи см. ниже мои рассуждения о значении солнца. – Сравнение (или. Скорее слияние) лучей и нервов, возможно, основывалось на линейном характере, который свойствен и тем, и другим. – Кстати, лучи-нервы – сочетание не менее причудливое, чем сперматозоиды-нервы.
– На “основном языке” (см. ниже) это описывается как “вступление с ними в связь через нервы”.
– Мы в последствии обнаружим, что на этом факте основана некоторая критика Бога.
--[см. примечание 22]
– Это заключается, в основном, в чувстве сладострастия (см. ниже). [Немецкое слово, переведённое здесь как “состояние блаженства” – “Seligkeit”, буквально, “состояние благословлённости”. “Selig” употребляется в различных значениях: “благословенный”, “блаженствующий”, а также, эвфемистически, “мёртвый”. (см. другое примечание Фрейда, ниже)]
– В одном единственном случае за время его болезни пациент заявлял, что имел привилегию духовными взорами лицезреть Бога Всемогущего прямо перед собой ясно и вне какого-либо перевоплощения. В этот раз Бог произнёс очень распространённое в “основном языке”, и очень сильное, хотя и не слишком приятное слово – “Шлюха!” [По-немецки “Luder”. Этот ругательный термин иногда употребляется в отношении мужчин, хотя гораздо чаще оно относится к женщинам. – Фрейд возвращается к обсуждению “основного языка” в конце лекции Х в своих Вступительных Письмах(1916-17)]
– Примечание к странице 20 заставляет нас предположить, что один отрывок из “Манфреда” Байрона мог определить шреберов выбор имён персидских божеств.  Далее мы столкнёмся с другими указаниями на влияние этой поэмы на него.
– “Предположение, что это было всего лишь фантазией в моём случае, кажется мне по самой природе вещей психологически невероятным.  Так как фантазии об общении с Богом или с душами умерших могут возникнуть лишь в сознании тех лиц, которые до впадения в состояние патологического нервного возбуждения, уже глубоко верили в Бога и бессмертие души.  В моём случае. Однако, это было вовсе не так, как я уже объяснял в начале этой главы.” (79)
– В примечании к этому месту автор пытается смягчить резкость слова “вероломство”, ссылаясь на один из аргументов своей теодицеи.  Последние мы вскоре рассмотрим.
– Это признание в удовольствии от экскреторного процесса, которое мы привыкли рассматривать как один из автоэротических компонентов детской сексуальности, можно сравнить с замечаниями маленького Ганса в моём “Анализе фобии у пятилетнего мальчика”.
– Даже на основном языке иногда случалось, что Бог был не оскорбителем, а оскорбляемым.  Например: “ Чёрт побери! Подумать только – чтобы Бог позволял себя тр—ть!”
-- [Слово в скобках было добавлено в 1924].
-- [См. примеч. 28]
– Было бы гораздо более в соответствии с  исполнением мечтаний, предоставляемым загробной жизнью, если бы нам наконец-то было позволено быть свободными от половых различий.
   Und jene himmlischen Gestalten
   sie fragen nicht nach Mann und Weib.
[ Из песни Миньона в Wilhelm Meisters Lehrjahre Гёте, Книга VIII, глава 2.
И те спокойные сияющие сыны утра
Не спрашивают, кто девушка, а кто мальчик.
– Возможность такого открытия в сочинениях Шребера более глубокого смысла обсуждается ниже. 
– См. примечание 28.  Крайние случаи двух способов употребления этого слова находят в фразе “Mein seliger Vater” [“мой покойный отец”] и в этих строках из дуэта в Доне Джованни:
Ja, dein zu sein auf ewig,
wie selig werd’ ich sein.
[Ах, быть твоим навеки—
Как счастлив буду я!]
Но тот факт, что то же самое слово может употребляться в нвшем языке в двух настолько разных ситуациях не может не иметь какого-то значения.
– “Когда моральное разложение (“сладострастные излишества”) или, возможно, нервное расстройство достаточно сильно овладело всем населением всякого участка земли”, тогда, считает Шребер, учитывая библейские истории о Содоме и Гоморре и т.д., данный мир окончиться катастрофическим концом (52) –“[Слухи] сеяли страх и ужас среди людей, подрывали основы религии, и распространяли общие нервные расстройства и аморальность, так что ужасные моры опустились на человечество” (91) – “Так, вполне возможно, что под “Князем тьмы” души подразумевают загадочную силу, которая стала в некотором смысле враждебна Богу, в результате морального разложения среди людей или общего состояния чрезмерного нервного возбуждения, сопровождающего сверх-цивилизацию.” (163)
– В связи со своими фантазиями он пишет: “Это притяжение [т.е. притяжение. Оказываемое Шребером на нервы Бога] тем не менее, утрачивало свою угрозу для этих нервов, если, проникая в моё тело, они сталкивались с чувством духовного сладострастия, которое передавалось и им.  Так как, если это происходило, они находили эквивалентную или практически эквивалентную замену состояния небесного блаженства, которое само по себе сродни роду сладострастного наслаждения, в моём теле.” (179-180)
– “В моём теле произошло нечто подобное зачатию Иисуса Христа непорочной девой, т.е. в женщине, никогда не имевшей половых сношений с мужчиной.  В двух разных ситуациях (и во время моего нахождения в клинике доктора Флехьсига) у меня были женские гениталии, хотя и не вполне развитые, и я чувствовал шевеление в своём теле, как то. Что возникает от роста человеческого эмбриона.  Нервы Бога, соответствующие мужскому семени, с помощью божественного чуда оказались в моём теле, и призошло оплодотворение.” (Вступление, 4.) [В книге Шребера есть и предисловие и вступление, также как и вступительное “Открытое Письмо Профессору Флехьсигу”].
-- [Немецкое “Leichengift, буквально, “трупный яд”]
– [  “Сантьяго” или “Карфаген”,
            “Китайцы” или “Иисус Христос”,
            “Закат” или “Бездыханность”,
            “Ахриман”  или “Фермер”.]
– “Когда мы изучаем содержание этого документа”, -- пишет д-р Вебер в своём рапорте, “и задумываемся над многочисленными признаниями в отношении самого себя и посторонних, которые там содержатся, когда мы видим бесстыдную манеру, в которой описываются ситуации и события весьма деликатного характера, и в самом деле, в эстетическом отношении, совершенно невозможные, когда мы видим его использование самых грубых и оскорбительных выражений и так далее, мы совершенно не в состоянии понять, как человек, во всех остальных ситуациях отличающийся своим тактом и утончённостью, может желать сделать столь компрометирующий для себя в глазах общества шаг, если мы только не примем в расчёт тот факт, что...” и так далее (402)  Разумеется, вряд и можно ожидать, что история болезни, направленная на изображение повреждённого рассудка и его попыток восстановить себя, может отличаться “сдержанностью” и “эстетическими” достоинствами.
– “Даже теперь эти голоса, которые говорят со мной, кричат мне ваше имя сотни раз в день.  Они называют вас в некоторых часто повторяющихся ситуациях, и в особенности, как нанесшего первое перенесённое мною увечье.  И тем не менее, отношения, существовавшие между нами некоторое время, отошли, по крайней мере для меня, на задний план; так что сам я вряд ли имел бы причины постоянно вспоминать вас, а тем более вспоминать связанные с вами чувства негодования.” (“Открытое Письмо к Профессору Флехьсигу”)
-- [“Wahnbildungsarbeit”.  Это параллель с “Traumarbeit” (“работой мечты”), термином, используемым в Интерпретации Снов, глава VI]
-- [ “Reinigung”. Только в первом издании, “Peinigung” (“мучение”), разумеется, опечатка]. – Согласно другой, весьма значительной версии, которая, тем не менее, была вскоре отвергнута, профессор Флехьсиг застрелился или в Вайссенбурге в Эльзасе или в полицейской камере в Лейпциге.  Пациент видел, как мимо прошла его похоронная процессия, хотя она двигалась и не в том направлении, которое следовало ожидать из-за взаимоположения университетской клиники и кладбища.  В других ситуациях Флехьсиг встречался ему в компании полицейского или разговаривая со своей, Флехьсига, женой.  Шребер присутствовал при этом разговоре методом “ связи с помощью нервов” и в ходе беседы профессор Флехьсиг назвал себя “Богом Флехьсигом” в присутствии своей жены, так что она была склонна думать, что он сошёл с ума.(82)
-- [В Линденхофе]
– Голоса сообщили ему, что в ходе официального допроса этот фон В. Сделал несколько ложных утверждений относительно него, то ли специально, то ли по ошибке, и в особенности обвинял его в мастурбации.  В наказании за это он теперь был должен прислуживать пациенту. (108) 
 
« Назад
Яндекс.Метрика